Омельченко Н. А. "Исход к Востоку": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность




Скачать 356.43 Kb.
НазваниеОмельченко Н. А. "Исход к Востоку": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность
страница1/2
Дата публикации15.04.2016
Размер356.43 Kb.
ТипДокументы
edushk.ru > Литература > Документы
  1   2
Омельченко Н.А. "Исход к Востоку": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность
21.10.2003 09:09 | РУДН

Омельченко Н.А. Исход к Востоку: Евразийство и его критики

Сложной и драматичной оказалась судьба евразийства, одного из наиболее интересных и самобытных течений русской эмигрантской мысли, противополагавшей западноевропейскому миру Россию как страну евразийскую, с присущими только ей особыми чертами культуры и государственности.

Неоднозначность и определенная противоречивость евразийской концепции, равно как и известная путаница некоторых исходных теоретических установок породили столь же противоречивую литературу о евразийском движении. Вплоть до последнего времени евразийство оценивалось по преимуществу негативно как чисто антизападническая, изоляционистская доктрина, как путь из варяг в монголы. Движение обросло множеством тенденциозных интерпретаций, было снижено до уровня публицистики, заидеологизировано и заполитизировано. Отчасти в этом были виноваты и сами участники и теоретики движения, не ограничивавшиеся историософскими изысканиями и стремившиеся придать движению характер универсальной социальной доктрины и даже политической партии. И чем сильнее шла политизация евразийства, тем дальше удалялось оно от начальных своих установок, превращаясь из научной проблемы в утопию.

Историки и критики евразийства вели его родословную от славянофильских и неославянофильских источников русской общественной мысли. Новым направлением реформированного славянофильства называл евразийство С. Франк 1. Об этом же писал Н.Бердяев, видевший в евразийской доктрине возрождение мыслей старых славянофилов и некоторых мыслителей начала XX века2. Сходную оценку давал евразийству Ф. Степун, считавший, что евразиийская идеология выросла на перекрестке сниженного до бытового исповедничества славянофильского православия и националистической теории культурных типов Данилевского3.

Однако сами евразийцы, не отвергая своего славянофильского источника, считали нужным подчеркнуть существенные расхождения с философскими и особенно историческими взглядами старого славянофильства. П. Н. Савицкий, один из главных идеологов раннего евразийства, так определял евразийскую генеалогию: в русском XIX в. ясно различимы два совершенно обособленных преемства. Одно из них связано с русским религиозным творчеством (религиозное прозрение в позднем Гоголе, славянофилах, творчестве Достоевского, Вл. Соловьева). Другое начиналось просветителями-обличителями XVIII и первой половины XIX в., шло через Добролюбова и Писарева к Михайловскому и дальше к нигилистам и большевикам. Это не два различных направления общественной мысли, а два разных исторических образования, два раздельных исторических мира4. К первому из них относили себя евразийцы, выступившие как продолжатели русской религиозной и консервативной политической традиции. По словам Савицкого, это прежде всего движение духовное, стремившееся, осознав весь ужас происходившего, найти ему преодоление в духе5. Об элементах здорового консерватизма в раннем евразийстве писал П. Струве6. На это же указывал А. Изгоев7.

Хотя евразийство и имело в отличие от сменовеховства более длительную историю, оно никогда не было внутренне единым течением. Основанное талантливыми, но очень разными по темпераменту и научным интересам публицистами и учеными, евразийство, образно говоря, представляло собой содружество людей, глядящих в разные стороны при общности чувств и настроений. Как отмечал в 1921 г. в письме к Струве Савицкий, среди пяти авторов первого евразийского сборника Исход к Востоку было представлено по крайней мере три существенно различных политических направления (от моего национал -большевизма до правоверного антибольшевизма Флоровского). Хотя, по словам автора письма, лично он несет ответственность за общее мировоззрение евразийства, тем не менее остается чуждым некоторым взглядам евразийцев в духе специфического славянофильства8. Даже общее для всех евразийцев критическое отношение к Западу было весьма различно для каждого из них в отдельности, для некоторых же (например, для Г. В. Флоровского) оно с самого начала, по замечанию современников, было преисполнено скорее любовью к своему, чем ненавистью к чужому.

Очень хорошо писал об этом А. Изгоев в книге Рожденное в революционной смуте. По его словам, евразийство П. П. Сувчинского и кн. Д. П. Святополка Мирского, почти вплотную подошедших к большевикам сталинцам, совсем не то, что евразийство П. Н. Савицкого и кн. Н. С. Трубецкого. Но и взгляды Н. С. Трубецкого на религию и православие не те, что исповедует или исповедовал раньше зачинатель всего движения П. Н. Савицкий, талантливый молодой ученый-географ. Евразийство профессоров Л. П. Карсавина и Н. Н. Алексеева опять таки резко расходится и с откровенной, как пишет Изгоев, демагогией ушедших к большевикам, и с научными теориями Савицкого и Трубецкого. Глубокая скрытая иезуитская двусмысленность проф. Л. П. Карсавина, в свою очередь, разнится от юридических, в существе тяготеющих к прусской государственной школе, построений проф. Н. Н. Алексеева9.

Впервые евразийство громко заявило о себе в начале 20-х гг., в самый разгар великого российского Исхода. Именно тогда группа молодых русских интеллектуалов, оказавшихся в эмиграции, князь Н. С. Трубецкой (18901938), П. Н. Савицкий (18951968), Г. В. Флоровский (18931979) и др. сначала в Софии, а затем в Берлине и Праге выпустила подряд несколько сборников с характерными заглавиями : Исход к Востоку. Предчуствия и свершения. Утверждение евразийцев (1921),

На путях. Утверждение евразийцев (1922), Россия и латинство(1923). Еще раньше в 1920 г. вышла в свет книга культуролога Н. С. Трубецкого Европа и человечество, которую справедливо можно считать первой евразийской публикацией. Позже к движению примкнуло еще несколько видных представителей русского зарубежья философ Л. П. Карсавин (18821952), историк Г. В. Вернадский (18871973), юрист и философ права Н. Н. Алексеев (18791964) и некоторые др.

Главным центром движения была Прага, где с 1925 г. работал специальный семинар, на котором обсуждались основные вопросы движения и благодаря которому оно приобрело значительную известность, особенно среди студенческой молодежи. Евразийцы развили широкую публицистическую и издательскую деятельность, выпускали, особенно в 20-х гг., много книг и сборников. Тогда же в середине 20-х гг. в Праге были подготовлены (сначала литографическим способом) первые номера Евразийской хроники, единственного периодического издания евразийцев (всего вышло 12 номеров, последний - в 1937г.). Выходили также непериодические сборники Евразийский временник, Евразийский вестник и пр. Другим центром евразийства стал Париж. Там со второй половины 1926 г. издавалась Евразийская хроника, а основанный годом раньше Православный Богословский институт пригласил на свои кафедры таких видных евразийцев, как Г. В. Флоровский, Л. П. Карсавин. В. Н. Ильин. Группы сторонников евразийства работали в Брюсселе и Варшаве, Белграде и Лондоне, в балтийских столицах.

Выступления евразийцев сразу привлекли к себе внимание эмигрантской общественности. Вокруг евразийцев шли острые споры, кипели страсти. Темы, выдвинутые евразийцами, подробно обсуждались в зарубежной печати.

В известной мере интерес к евразийству со стороны эмигрантской общественности объяснялся самой обстановкой, в которой оказалась русская эмиграция, и прежде всего тем чувством растерянности, подавленности и разочарования в старых лозунгах, вождях и направлениях, которое, по словам С. И. Гессена, широкой волной разлилось в душах отвергнутой революцией интеллигенции10. Обостренное восприятие катастрофы вызывало у оторванных от корней эмигрантов потребность в новом, нетрадиционном объяснении того, что случилось с их Родиной, пробуждало в них стремление обнаружить в истории России средства для ее национального возрождения.

Евразийство, открыто призвавшее к покаянию и пересмотру всех старых идеологий, казалось, отвечало и этим настроениям, и этим требованиям.

Во многом именно с этой всеобщностью и радикализмом отрицания всех кумиров ассоциировались новизна и свежесть, которые с самого начала были отмечены критикой в выступлениях евразийцев. Импонировали попытки евразийцев отвергнуть как правое, так и левое, найти какую-то новую точку зрения, равно как и их целительная вера в мировое призвание России. Как заметил тогда же Ф. Степун, паде республиканские и социалистические идеи привели Россию к беспримерному унижению; пережив такой опыт, почти невозможно было противостоять евразийским настроениям11. Многие в то время говорили и писали о противостоянии Запада и Востока, многим казалось, что Россия призвана спасти мир от губительных западных влияний.

Тем не менее вызов, брошенный евразийцами, далеко неодинаково был воспринят русской зарубежной общественностью. Движение имело не только своих горячих сторонников, многочисленными и представительными оказались ряды его последовательных оппонентов и противников. С критикой евразийства выступили Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, А. А. Кизеветтер, П. Н. Милюков, П. Б. Струве, С. Л. Франк и мн. др. Среди оппонентов евразийства оказалось немало и тех, кто вначале заявлял о своей приверженности евразийской доктрине или сочувствовал движению, но затем порвал с евразийством и активно с ним полемизировал. Так, философ И. А. Ильин, с симпатией отозвавшийся на евразийский сборник Россия и латинство за его мужественное и верное, по словам автора, выступление против соединения церквей православной и католической12, уже в 1925 г. выступил на страницах белградской газеты Новое время с резким осуждением евразийства (статья называлась Идейный оползень и печаталась в нескольких номерах газеты) и призвал старшее поколение ученых и мыслителей решительно высказаться против евразийских писаний13.

Еще раньше летом 1923 г., посылая Струве рецензию на одну из книг Л. П. Карсавина, Ильин в резких тонах писал, что сохраняет в цитатах новую орфографию, полагая, что она является художественно адекватною (по мерзости) ризою для мерзких мыслей автора. Само собой разумеется, заканчивал он, что с журналом София, где Карсавин ближайше сотрудничает (он привлек деньги Когана, да и Франк с Бердяевым с ним на чем-то дружат), я после этой рецензии хлеб-соль водить не буду. Да это духовно и верно14.

Возражение прежде всего вызывали антизападнические тенденции в выступлениях евразийцев, их отрицательное отношение к идее единства культурно-исторического процесса, равно как и недооценка евразийскими авторами общечеловеческих начал в культурной жизни. При этом критика евразийства велась одновременно с позиций либерализма западнического толка (Милюков, Кизеветтер) и с позиций универсалистской традиции в русской мысли (Бердяев, Булгаков). В споре с евразийцами Бердяев указывал на некорректность самой мысли, будто какая-либо культура (по утверждению некоторых евразийцев, западная) может стать предпочтительным носителем зла, ибо христианство, по замечанию философа, не допускает географического разделения добра и зла15. Только от духовной беспомощности и материалистического склада души, опыта и мысли, писал И. Ильин, можно искать спасения в Азии и на Востоке и противопоставлять им романо-германский Запад, забывая о том, что добро и зло не имеют востока и запада: зло и на востоке зло; добро и на западе добро16.

По мнению Кизеветтера, главной идеей евразийства, его теоретическим ядром, без чего рушилось все здание евразийской доктрины, была идея о том, что в национальных культурах нет общечеловеческих элементов, что человечество разбито в своей культурной жизни на взаимно чуждые культурные миры. Но эта мысль, утверждал автор, научно несостоятельна и никак не обосновывается евразийцами. Говорить о самобытности России это значит ничего не сказать. Точно так же можно говорить, что Франция, Германия и особенно Англия очень самобытны в Европе. Однако в каждой из этих культур есть общечеловеческие начала и нормы, значение которых выходит за пределы местного различия и нормативная сила которых сохраняет свою ценность при всех национальных своеобразиях, будучи связана с основными стихиями человеческой природы и в этих стихиях имея свой подлинный корень17.

Никто не станет отрицать, писал Кизеветтер, что родовой быт наблюдался и у европейских, и у азиатских народностей. Феодализм был и в Европе, и в Азии. Деспотические монархии существовали и здесь, и там. И если деспотические монархии, считающиеся обыкновенно специфической принадлежностью Азии, на самом деле были знакомы и Европе в своеобразной местной оболочке, то где же основание утверждать, что и обратно развившийся в европейских странах конституционализм на основе личных свобод не найдет себе приложения при известных условиях и в странах азиатской культуры? Япония уже дает материал для положительного ответа на этот вопрос18.

В несколько иной плоскости спорил с евразийцами С. С. Ольденбург, представлявший, так же как Ильин, Струве и Франк, умеренно-консервативную линию в общественно-политической мысли русского зарубежья. Нужна, писал он Струве в самом начале евразийского движения, идейная переоценка ценностей. Для нее русский опыт и переболевшие, излеченные элементы русского общества благодарная почва. Но переоценка нужна во всем объеме европейской культуры и не в виде попытки отречься от нее; такая попытка настолько же бесполезна, как насаждение какой-то особой, пролетарской, культуры. Если России суждено сыграть роль в возрождении европейской культуры она выполнит ее, не продолжая традиций славянофилов (от некоторых, уже слишком сейчас несообразных лозунгов отрекаются и евразийцы), а восприняв и переработав идеи исторической школы права, и де Мэстра, и Гобино, и Бисмарка, и Леонтьева. Иными словами, делает вывод автор письма, великий Ренессанс должен осуществиться в мировом масштабе; или он неосуществим и тогда, так как неисчерпаемых, молодых народов на земле больше нет (русский народ тоже имеет за собою десять веков исторического бытия), мировая культура обречена на безнадежный упадок вымирание19.

Резко критиковали установки евразийцев представители религиозной мысли, объединявшиеся вокруг эмигрантских изданий Путь, Новый град и продолжавшие развивать в зарубежье идеи русского религиозного возрождения начала века. Они упрекали идеологов евразийства в забвении духовной основы и, по словам Бердяева, вселенского по своему значению характера православия, в превращении его в этнографический факт20. Против религиозного партикуляризма евразийцев решительно высказывался С. Н. Булгаков, писавший в письме к одному из сторонников евразийства о стремлении теоретиков движения превратить православие в направление и в православизм, в чем философ усматривал проявление нового язычества21.

Мы привели лишь наиболее характерные, на наш взгляд, точки зрения, высказывавшиеся видными представителями интеллектуальной эмиграции в дискуссиях о евразийском движении. В ходе этих дискуссий евразийцам пришлось выслушать немало критических слов и нелестных оценок. И следует признать, что поводов для таких упреков у критиков евразийства было достаточно. Однако, как это часто бывает в полемике, за многими справедливыми и аргументированными обвинениями в адрес нового движения из поля зрения оппонентов нередко ускользало и то положительное и оригинальное, что действительно было в концепции евразийцев, в их трактовке русского исторического процесса, их историософском анализе русской революции. Этим ценным и оригинальным в евразийстве была идея цикличности исторического процесса и особенно стремление евразийцев акцентировать внимание на изучении вопроса о взаимоотношениях восточных и западных элементов в развитии российской государственности и отечественной культуры.

Сегодня мало уже у кого вызывает сомнение, что Россию надо изучать как геополитическую величину: не только во времени, но и в пространстве. Именно в указании на необходимость и важность учета геополитических условий России как исторически сложившейся евразийской державы состояла особенность евразийской идеологии. И именно это позволило евразийцам создать свою историософскую концепцию, стремящуюся отразить и сложность, и своеобразие русской национально-государственной проблемы. Широко представленная в трудах Н. С. Трубецкого и П. Н. Савицкого и развитая позже Г. В. Вернадским в его шеститомной истории России, эта концепция, несомненно, открывала большие возможности для научного осмысления национального культурно-исторического процесса.

В основе этой концепции лежала получившая ныне признание в современной западной философии и социологии культуры теория множественности и разнокачественности человеческих культур. В ряду ее создателей были русский естествоиспытатель и философ Н. Я. Данилевский, немецкий философ и историк Освальд Шпенглер, крупнейший представитель философии культуры Арнольд Тойнби, П. А. Сорокин и др. Всех их объединяло критическое отношение к европоцентристской, однолинейной схеме общественного прогресса, убеждение в многообразии форм социальной организации человечества.

Мысль о безусловной множественности, уникальности жизненного пути цивилизаций с самого начала была одной из основных и в раннем евразийстве. Вслед за Данилевским и Шпенглером, которых евразийские идеологи справедливо считали своими духовными предшественниками и учителями, они настойчиво возражали против сведения богатства явлений человеческой истории к господству одного культурно-исторического типа, подчеркивали опасность денационализации культуры. Наиболее внимательные и добросовестные критики евразийства уже тогда отмечали, что и сам евразийский исход к Востоку первоначально мотивировался не столько отрицанием европейской (германо-романской) культуры, сколько отрицанием отождествления ее с общечеловеческой культурой и утверждением особого характера русской культуры22. Евразийцы, писал Н. А. Бердяев, стихийно, эмоционально защищают достоинство России и русскости от тех, кто всегда готов денационализироваться и перестать быть русским23. С этих позиций решали они вопрос об истинном и ложном национализме, решительно выступая против всякого рода космополитизма и бездуховного интернационализма.

Уже первая книга Трубецкого Европа и человечество целиком была посвящена данной проблеме. Обосновывая несостоятельность историософской интерпретации любой культуры как культуры общечеловеческой, автор ее призывал народы излечиться от собственного эгоцентризма и оградить себя от обманного чувства призванности к осуществлению общечеловеческой цивилизации. По его мнению, культура, как явление живое и развивающееся, не может быть абстрактной. В забвении этого бесспорного положения слабость всех тех, кто рассуждает об общечеловеческой культуре, ложность установок космополитизма. Разные народы должны иметь и разные культуры, ибо подлинная культура ~ всегда по сути уникальна, самобытна. Уравнение возможно лишь в сфере цивилизации, т. е. в плане материальном, но не религиозном, философском или художественном. Поэтому и истинным национализмом морально может быть признан лишь такой, который основан на самобытности культуры, ее неповторимости. Его основной пафос познай самого себя и будь самим собой. К сожалению, отмечает Трубецкой, чаще всего мы имеем дело с таким национализмом, который совершенно безразличен к идее самобытности национальной культуры. Главное для него чтобы народ был признан большими народами, великими державами, в своем быте во всем походил на них24.

После Петра I, к реформам которого евразиийцы относились далеко неоднозначно, в России, по их мнению, не было истинного национализма. Образованные люди не желали быть самими собой, а хотели превратиться в настоящих европейцев. И потому презирали свою отсталую родину, не готовую стать вполне европейским государством. Все эти люди были уверены, что для процветания России достаточно взять извне чужие идеи и учреждения с имманентно присущими им целями и пересадить их на ее почву. Как ни странно, писал Алексеев, но вера эта роднит консервативного русского западника, поклонника западной дисциплины и порядка, с поклонником всеисцеляющей силы западного парламентаризма и со строителями коммунистического града, призванного водворить окончательное земное блаженство25. Именно безбытничество большей части русской интеллигенции, ее оторванность от национальной почвы и духовных основ народа сыграли, как считали евразийцы, роковую роль в революции.

В противоположность этому евразийцы предлагали свою трактовку исторического развития России, способную, на их взгляд, объяснить особенности и своеобразие русской политической культуры и государственности. Направленная против рецидивов западничества, недооценивающего или игнорирующего и эти особенности, и это своеобразие, она вместе с тем должна была существенно отличаться и от славянофильской модели русского исторического процесса.

Сформулированная евразийцами геополитическая концепция строилась на предпосылке о самобытном, уходящем корнями в разные культуры (как славяноправославную, так и монгольскую, азиатскую) характере русской культуры, что, по их мнению, уже само по себе обеспечивало русской нации особую жизнеспособность по сравнению с западными обществами. Евразийцы исходили из того, что русские люди суть не европейцы и не азиаты, что и определяло их общественную психологию. В их представлении, Россия являла собой специфический географический и исторический мир, не принадлежащий ни Востоку, ни Западу. Евразия мыслилась как нечто третье: Европа и Азия с преобладанием последней. Имелось в виду, что Россия в силу своего положения между Востоком и Западом, исторически и геополитически призванная выполнять роль некоего культурного синтеза, объединяющего оба начала восточное и западное, откроет миру некую высшую общечеловеческую правду. Именно в этом и следует, на наш взгляд, искать основу и значение евразийской идеи.

Одной из главных, если не главной, причин самобытности русского национального развития евразийцы считали своеобразие географического пространства страны, ее месторазвития, обусловившее постоянное расширение, колонизацию новых земель. Именно эта важнейшая особенность России, ее колонизаторский характер во многом предопределила ставшую традиционной для России особую роль государства, стремившегося организовать, закрепить это разбегавшееся пространство. Но она же, по мысли евразийцев, неизбежно вела, в процессе продвижения России на Восток (против солнца) и к изменению самого характера русских людей, предопределила преобладание восточных, азиатских элементов в ее историческом развитии.

В сущности здесь евразийцы не изобрели ничего принципиально нового.

Об особенностях России говорили еще с XVI в. (от старца Филофея и Юрия Крижанича через славянофилов до Герцена, Н. Я. Данилевского, Н. Н. Страхова). Географический фактор оценивался в трудах С. М. Соловьева, в исторических сочинениях В. О. Ключевского и других представителей русской государственной школы, также писавших о роли колонизации, ее влиянии на изменение характера русских, на эволюцию государственной власти, сословного строя в России. Однако евразийцы не ограничились простым повторением этой мысли. Они вложили немало духовных сил в ее обоснование с географической, антропологической, лингвистической, исторической и социологической точек зрения. Этой своей работой евразийцы, по замечанию Изгоева, весьма обогащали содержание русской консервативно-национальной мысли, которая совсем уже, было, засыхала в песках погибающего царского самодержавия и безыдейного самохвальства26.

Оригинальной чертой евразийства был особый акцент на азиатском компоненте России и связанная с этим критика взглядов на Россию как на чисто европейскую державу. Евразийцы отнюдь не отрицали славянскую основу русского народа, равно как и значение Византии для развития древнерусской культуры. Но они обращали внимание и на роль других, особенно восточного туранского (преимущественно тюркско-татарского) влияний, без достаточного учета которых, по мысли евразийцев, нельзя понять ход русской истории. В том-то и заключалась, по их мнению, основная ошибка русского славянофильства (слишком поздно исправленная К. Леонтьевым), что в его построениях единственной точкой приложения для национально-русской политики казался славянский вопрос.27 Ибо надо же в конце концов осознать, указывали евразийцы, что русская нация пространственно и духовно никогда не исчерпывалась ее этническим субъектом великорусской народностью, а являла собой нечто неизмеримо более широкое и многообразное. В России формирование нации шло одновременно с образованием империи на громадных пространствах двух частей света, лишенных резких географических рубежей. И это обстоятельство не могло не наложить отпечатка на весь ход истории страны. Россия всегда представляла собой особый культурный мир, исторически развивавшийся то во взаимодействии, то в борьбе и с Европой и с Азией.

В связи с этим предлагалось пересмотреть и традиционный взгляд на роль монгольского фактора в национально-государственном развитии России, который оценивался евразийцами прежде всего с позиций их трактовки особенностей евразийской культуры как континентальной геополитической модели. По мысли евразийцев, византийская традиция, которой они, как уже говорилось, отводили большое место в духовной и политической истории России, глубоко проникнув во все сферы жизни русского общества, оказала (в отличие от позднейших петровских заимствований) глубинное воздействие на формирование русской национальной традиции и государственности. Она организовала пространственную и временную плоскости русской культуры, определив стилевые особенности и культурную специфику Киевской Руси. Однако решающим фактором в становлении российского государства и формировании территориального геополитического единства оказался другой пространственный культурогенный фактор, который евразийцы связывали с влиянием и сложными взаимоотношениями складывающегося Московского государства с империей Чингисхана. Именно тогда, по их мнению, был осуществлен сложный этнокультурный и геополитический синтез и создано мощное российское государство (Российская империя), и именно здесь, а не в Киевской Руси следует искать истоки культурного и политического единства России Евразии.28

Прежде всего монголы, как доказывал Г. Вернадский, глубоко трансформировали взаимоотношения России со степью. До них русская миграция Киевской Руси была ограничена пастухами -кочевниками а сама неорганизованная степь не была объектом центральной власти. Монголы организовали разрозненную степь, что в конце концов и определило русскую экспансию на Восток. Это движение уже само по себе требовало сильной централизованной власти. Но монголы оказали и более непосредственное, прямое воздействие на эволюцию государственной власти в Московской Руси. Они не только смогли ослабить разрозненные русские княжества и главную силу аристократии боярство, способствуя тем самым усилению власти московского князя, но и, по мнению евразийцев, научили русских строить многонациональное централизованное государство.29 Не варяги не Киевская Русь, а монголы внесли в отношения господства и подчинения на Руси начала иерархии дисциплины, явились действительными предшественниками российского государства.

Во всех этих рассуждениях было немало смысла, интересных находок и наблюдений, с которыми трудно спорить и которые сегодня в значительной мере признаются наукой. Можно, конечно, не соглашаться с излишней идеализацией и даже реабилитацией евразийцами монгольского ига, с их, например, утверждением, что именно монгольское завоевание сохранило русскую самобытность, спасло Россию от католицизма и латинского ига. В этом отношении, очевидно, полностью правы были оппоненты евразийцев, напоминавшие, что татаро-монголы, огнем и мечом покорившие Русь, кроме прочего, разорили страну, подорвав ее производительные силы и отбросив ее в экономическом и иных отношениях на несколько веков назад. Однако как быть с фактом распространения политической власти, колонизации и культуры по степи по громадной территории, лишенной пространственных и иных перегородок между отдельными населяющими ее народами, вследствие чего создавалась реальная возможность некоторой национальной (или сверхнациональной), общей всему материку евразийской культуры? Здесь с евразийцами приходится во многом согласиться.

Конечно, говоря об этом, нельзя не учитывать и тех явных просчетов и слабых сторон во взглядах и воззрениях евразийцев, о которых справедливо писали их многочисленные оппоненты. Евразийцы были, безусловно, правы, когда, указывая на особенности геополитического положения России, всегда существовавшей на стыке двух миров Востока и Запада, отстаивали и утверждали самобытность отечественной истории. Правы они были и тогда, когда последовательно настаивали на значении Востока в истории России, ибо ни одна страна Европы не была так связана в экономическом, политическом, духовном отношении с Азией и со всем Востоком, как Россия Евразия. Но вот дальше начинались противоречия, из которых евразийству не всегда удавалось выбраться.

Спорной во многом была уже сама попытка противопоставления Запада и Востока. Именно здесь, по мнению критиков евразийства, оно оказалось наиболее уязвимым и именно здесь повторило многие русские интеллектуальные грехи, причем часто в утрированном виде30. Цивилизация, соглашаясь с евразийцами, писал П. Бицилли, конечно, продукт культуры. Но она в то же время и ее фактор. Каково бы ни было непосредственное культурное влияние Европы на Россию влияние европейской цивилизации огромно. И уже одно это не могло, по мнению ученого, не приблизить русский культурный тип к западноевропейскому. Возвратов же назад история не знает31. В то же время совершенно неверным является представление, будто петровская вестернизация России уничтожила русскую самобытность. Вздорно думать, писал И. Ильин, что Петр сломал русскую духовную культуру. Никогда и никуда не исчезала русская национальная самобытность, хороша была бы сила русского гения и мощь русской самобытности, если бы чужестранная прививка ее погубила32.

Во многом условными являются и сами понятия Восток и Запад. Существует очень разный Восток и очень разный Запад. Чем больше я знакомлюсь с Западом, писал Бердяев, тем больше убеждаюсь, что никакой единой западной культуры не существует, она выдумана русскими славянофилами и западниками для яркости противопоставления. Даже греко-латинская средиземноморская цивилизация, которую всегда противопоставляли Востоку, многократно подвергалась его влиянию, замечает философ. А с известного времени сама Греция стала Востоком по отношению к римскому западу33. В этом смысле и Русь можно рассматривать как своеобразную, родившуюся под знаком Византии часть Западного мира.

Это обстоятельство часто не учитывалось теми, кто, следуя усеченному представлению о Европе, склонен был отождествлять все европейское с западным и не принимал во внимание тот факт, что и у Европы всегда был свой Восток, точно так же, как у Азии есть свой Запад.

Условность и неоднозначность понятий Восток и Запад становятся очевидными, если оценивать место России в Европе с точки зрения ее церковно-религиозной истории. В определенной мере чаще всего именно обособленность религиозно-исторического развития России, ее обращение к византийской форме христианства бралось в качестве главного аргумента отнесения её к Азии и противопоставления Европе. Так думал и оригинальнейший русский мыслитель П.Я. Чаадаев, одно время утверждавший, что Россия, получив христианство из рук Византии, была тем самым отторгнута от общей семьи европейских народов. Однако именно этот распространенный исторический миф меньше всего соответствует исторической действительности и легко может быть опровергнут со стороны именно религиозно-исторического развития России, со времен древнейшей Киевской Руси субъективно воспринимавшей себя составной частью Европы, одного христианского мира и на протяжении веков неустанно боровшейся за признание ее европейской державой.

На это положение уже тогда указывал евразийцам Г. Флоровский. Географически, писал он, не так уж трудно провести западные границы России. Но вряд ли так легко и просто разделить Россию и Европу в духовно-исторической динамике. Да и вряд ли это нужно. Нельзя забывать, подчеркивал философ, что имя Христа (как бы оно ни было искажено и поругано на Западе) соединяет нас. Именно в этом живом чувстве религиозной связанности и сопринадлежности России и Европы как двух частей единого христианского материка заключалась, по его словам, правда старшего славянофильства (впоследствии с такой трагической силой пережитая и выраженная Достоевским)34.

Иначе решали этот вопрос евразийцы. С их точки зрения, основу и существо русской культуры следовало искать именно в чистоте православной веры, рядом с которой католичество и протестантство рассматривалось лишь как разные степени еретических уклонов35. Уже здесь было заложено то основное противоречие в евразийской историософии, которое в конечном счете и обусловило, по определению историка Бицилли, два лика евразийства и его духовную неудачу. Ибо утверждение православия как единственно верного, истинного христианства неминуемо должно было привести евразийцев (и на это также указывали оппоненты евразийства) к утверждению избранности русского народа и к отрицанию европейской культуры как таковой (а не только как образца всякой культуры, против чего евразийцы справедливо протестовали). И тогда справедливый протест против издержек западничества неизбежно сменялся прямым антизападничеством, отрицанием многих непреходящих ценностей европейской культуры. Считалось, что России нечего делать в Европе, от которой она всегда имела одни лишь неприятности: нигилизм, марксизм, революцию. Она должна вернуться из Европы и повернуться лицом к Востоку, поскольку по самому духу он ближе России, чем Европа. Покидая Европу, в которой она оказалась лишь по недоразумению, Россия возвращается, считали евразийцы, к самой себе, вновь становясь тем, чем должна была быть.

Тем самым евразийцы определенно отходили от воззрений славянофилов, учениками которых они себя не раз называли. Те были прежде всего европейски просвещенными людьми. Они не только формировались в русле западной культуры, по Гегелю думали выправить русское православие, но и высоко ценили эту культуру, умели найти удивительные слова для выражения русского отношения к Западу.36 Это не мешало им видеть и своеобразие, и уникальность отечественной истории. Большим преувеличением было поэтому и само противопоставление русских славянофилов и западников. Об этом не раз говорил и писал А. И. Герцен, называвший славянофильство и западничество двуликим Янусом, так как отлично понимал, что и те и другие принадлежали к одному типу культуры, разделяли одну любовь к России. Католик и западник Чаадаев, призывавший к отождествлению с христианским миром Европы, был гораздо ближе к славянофилу Хомякову, чем обычно это представляют. И блестящий Леонтьев, любивший великую культуру Запада, во многом родствен Чаадаеву, точно так же, как близок он к латинствующему Вл. Соловьеву. Евразийцы делали шаг назад по сравнению и с Хомяковым, и с Достоевским, ибо проблема русского своеобразия ставилась ими в виде антитезы Европы и Азии. Они, по замечанию Бердяева, более гордились своей связью с Чингисханом, чем своей связью с Платоном.37

В этой связи и революция 1917 г. рассматривалась не как крушение России, а как крушение Европы в России, как стремление народа скинуть с себя чужие и чуждые формы и привилегии не своей культуры,38 навязанной ему реформами Петра. Большевизм оценивался не только как сатанинская и злая идея, необходимый итог европейской культуры, о чем говорили евразийцы в первых своих выступлениях, но и как широкое, подлинно народное стихийное движение, восстание народа против романо-германского ига и европеизированной интеллигенции.

С одной стороны, евразийцы отвергали большевизм именно как порождение европейской порочной мысли (вместе с социализмом, как его дегенеративной формой), с другой находили в нем ряд родственных мотивов и готовы были благословить его уже за то, что он обеспечивает, по словам П. Савицкого, выпадение России из рамок европейского бытия.39 Разница лишь в том, писал по этому поводу А. А. Кизеветтер, что большевики объявляли войну европейской культуре как буржуазной культуре, а евразийцы как культуре романо-германской.40

В статье Н. С. Трубецкого Мы и другие, напечатанной в IV выпуске Евразийского временника, говорилось: Евразийцы сходятся с большевиками в отвержении не только тех или иных политических форм, но всей той культуры, которая существовала в России непосредственно до революции и продолжает существовать в странах романо-германского запада и в требовании пересмотра всей этой культуры.41

В этом евразийцы увидели основной смысл и правду большевистской революции. Петербургская Россия была обречена. Большевизм есть первая реальная попытка найти для России собственный путь развития. Большевики не только спасли (хотя и в своих антихристовых целях) русскую великодержавность, сохранили единство Евразии, оказав тем самым большую услугу своим наследникам, но и первыми взяли правильный тон по отношению к Востоку. Советская Россия объявили себя единственной верной союзницей азиатских стран в их борьбе с империализмом стран латинской цивилизации. В этом залог и единственная возможность сохранить самостоятельность самой России в обстановке фронтального наступления европейской культуры. Будущее России вовсе не в том, чтобы возродиться, как писал Трубецкой, в качестве европейской державы, а в том, чтобы возглавить всемирное антиевропейское движение.42

Как верно заметил Л. Люкс, в этих утверждениях евразийцев можно обнаружить удивительное сходство с советской геополитической концепцией, рассматривавшей Россию в качестве центральной силы, противостоящей капиталистическому Западу. В обоих случаях предполагалось, что колониальные народы будут рассматривать Россию как себе подобную, неевропейскую, угнетенную и поднимающуюся нацию, которая не хочет иметь ничего общего с эксплуататорской Европой. Парадокс, однако, заключался в том, что в действительности для большинства незападных стран Россия по-прежнему оставалась европейской имперской державой и оказывалось, пишет Люкс, что не так-то легко порвать с Европой, как это представлялось и большевикам, и некоторым теоретикам евразийства43.

Свое отрицательное отношение к Западу евразийцы обосновывали множеством аргументов, как традиционных, вытекающих из своеобразия исторических условий России и ставших уже привычными для русской историософии в ее критике западных форм культуры и политики, так и почерпнутых из современной действительности. Справедливо указывалось на необходимость учета таких характерных для России ценностей, как традиционное общество, патерналистское государство, соборное, вечевое начало, уравнительные общинные традиции и др. Усиленно подчеркивался старый славянофильский тезис о западном эгоизме, о присущем западному человеку одностороннем и индивидуалистическом стремлении отстаивать личные собственные права, равно как и о преобладании в нем рассудка (рационализм) над цельностью живого знания, ритуала над животворящей верой.

Вся беда только в том, какие выводы делались из всего этого. Не желая примириться с унижением и падением отечества, стремясь в то же время подчеркнуть уникальность России Евразии как специфической и единственной в своем роде культуро-личности с присущим только ей господством духовного начала над материальным, братской любви к ближнему и солидарности людей над раздирающим западное общество индивидуализмом, евразийцы нередко превращали в предмет гордости как раз то, что составляло слабые стороны российского феномена. Очевидно, это имел в виду Г. Федотов, когда писал о евразийцах, что хотя в своей критике и особенно в пересмотре русской истории они оплодотворили и будут оплодотворять русскую мысль, над ними тяготеет порок изначального морального излома. Их национализм питается отталкиванием от Запада. В их любви к отечеству прежде всего не хватает любви, а существует Гордость, имя которой русское мессианство. Мессианство же, продолжающее возвеличивать Россию несмотря на ее грехи, не может иметь этического содержания, ибо нет в нем главного покаяния.44

В статье Против течения, написанной уже после прихода Гитлера к власти в Германии, Марк Вишняк резонно ставил вопросы, не стоит ли пересмотреть традиционный взгляд на присущую якобы только славянам пассивность, на русский стоицизм, на рабскую привычку повиноваться лишь кнуту и где в действительности начинается Восток, а где Запад? Германия, указывал он, вся отдалась на волю победителю. Внутренний варвар оказался, увы, схожим в отсталой России и в передовой Германии. Он оказался интернациональным типом, не ведающим ни расовых, ни классовых, ни исповедальных перегородок, Что скажут на это, спрашивал автор, отечественные евразийцы? Евразия, начинающаяся на Рейне, как будто отнимает всякий смысл у традиционного противопоставления восточничества западничеству.45

И Бердяев, и Степун, и многие другие, так же как и евразийцы, считали русскую революцию закономерным следствием раскола между образованным обществом, властью и народом, который произведен был реформами Петра и усилился в послепетровскую эпоху. Нигде, кажется, писал Бердяев, не было такой пропасти между верхним и нижним слоем, как в петровской, императорской России.46 По словам Г. Федотова, Россия со времен Петра перестала быть понятной русскому народу.47

Однако, даже критикуя характер и методы петровских преобразований, которые Бердяев называл совершенно большевистскими, никто из этих авторов не сомневался в неизбежности и необходимости дела Петра, без чего немыслимы были культурные достижения России XIX столетия и, как подчеркивал Бердяев, невозможно было мировое служение русского народа, выполнение им его великой миссии.48

Драматичность отечественного развития как раз и состояла в том, что России и русскому народу недоставало здорового индивидуализма, не хватало раскрепощенной свободной личности, обеспечивших удивительный подъем западного общества. Именно в безличности русского народа (первичности мы, а не я), о которой говорил Франк, его склонности к подчинению властям и силе вещей, веками воспитываемой историей, церковью и авторитарной властью, были корни многих бед, приведших страну к пропасти. Драма была не в том, что большевики одержали победу грубой силой, а в том, что они смогли нащупать болевые точки русской традиционной психологии и спекулировать на них. В этом смысле и сам большевизм специфическое явление русского постфеодального развития. Коллективизм Маркса также органичен русскому соборному началу, как и идеализм зла Ленина и реализм зла Сталина. Как крайний индивидуализм ведет к анархии, так и коллективизм. подавляющий личность, неизбежно рождает тиранию, тоталитарный режим.

Мы рассмотрели лишь некоторые основные черты и особенности духовно-политического облика и общественно-политической мысли первой послеоктябрьской эмиграции. Уже самый общий их анализ убеждает, насколько неуместны здесь схематизм и простота оценок, способные лишь родить новые стереотипы и мифы. Политический опыт русского зарубежья с самого начала отличался большим разнообразием, наличием различных, подчас противоположных, в том числе противоборствующих тенденций, никогда не был статичным. На развитие и эволюцию эмигрантской политической мысли существенное влияние оказывали как своеобразие состава эмиграции, перенесшей в зарубежье в миниатюре всю предреволюционную Россию с ее политическими партиями и движениями, так и особенно та обстановка, в которой происходило ее формирование, и те настроения, которые эта обстановка порождала. Среди русских эмигрантов очень сильны были идеализация и реабилитация прошлого, усиливались и получили распространение антидемократические и антипарламентские взгляды и настроения, толкавшие часть эмиграции к различного вида автократиям. Переоценкой и абсолютизацией роли государства и недооценкой права в жизни общества, равно как и разочарованием в демократических принципах и институтах в значительной мере объяснялось возникновение в зарубежье национал-большевистских взглядов и тенденций. С этим же был связан повышенный интерес русских эмигрантов (особенно молодежи) к фашистским движениям. к модным в то время идеям корпоративизма, в которых многие видели реальную альтернативу бессодержательному либерализму, разрушавшему государство и расчистившему путь безнациональному социализму.

И все же не в этом, на наш взгляд, заключались характер и содержание духовно-политического развития послеоктябрьской эмиграции. В эмиграции кроме указанных особенностей вскрылся и выявленный революцией кризис всех старых политических партий и идеологий. Кризис переживали как носители леволиберальной идеологии, на которую возлагалась главная ответственность за российскую катастрофу 1917 г., так и представители крайне правых и консервативных монархических партий и течений. Так же, как и в дореволюционной России, правые не смогли создать здесь прочных организаций и выдвинуть вождей, способных объединить эмиграцию на основе общей идеи возрождения национальной России.

Этим двум полюсам, количественно, по мнению многих, незначительным, противостояли многочисленные представители эмигрантского центра, людей умеренных, в своих взглядах и убеждениях отразивших общую для русской общественной мысли тенденцию перехода от традиционных для русской интеллигенции радикалистских воззрений и убеждений на позиции умеренного консерватизма и политического реализма. Обозначившись задолго до революции и гражданской войны в России, эта тенденция усилилась в эмиграции. Опыт русской революции заставил многих решительно пересмотреть те ценности, которым они прежде поклонялись, и искать выход в возвращении к традиции, к здоровому консерватизму, к национальной государственности.

Важная роль в эмигрантских спорах об истоках и смысле российской трагедии, об отношении к западноевропейской демократии и о дальнейшей судьбе России принадлежала той традиции русской социально-политической мысли, которую автор книги условно называет веховской. В среде русского изгнания, пережившего на опыте революции 1917г. существенный мировоззренческий кризис, идеи Вех, решительно осуждавшие революционный утопизм русского образованного общества и не услышанные радикальной интеллигенцией в дореволюционной России, находили немало последователей. Это не исключало наличия серьезных идейных и политических разногласий между бывшими веховцами, которые сохранялись и в эмиграции.

Не менее сложной и драматичной оказалась судьба евразийства, по праву считавшегося одним из наиболее интересных интеллектуальных течений в русском зарубежье. Популярность и первоначальный успех евразийского движения объяснялись не только новизной и смелостью, с которой его участники и теоретики обрушивались на многие правые и левые стереотипы мышления, стремясь найти некий третий путь развития и возрождения России. С одной стороны, евразийство в своих основных положениях воспроизводило старые споры о месте России в мировой истории, об отношениях Востока и Запада, о почве и цивилизации споры, отражавшие извечный дуализм отечественной политической культуры. С другой движение ставило и пыталось разрешить далеко не простые новые вопросы: была ли революция 1917 г. лишь простым провалом, из которого общество выходило с разрушенной государственностью и культурой; или же эта революция судьба страны, выявление русской стихии (хотя и искаженной большевистским элементом); не обнаруживается ли в последних событиях глубинный смысл, назначение избранной нации; наконец, в какой связи находится все свершившееся в России с материальные и духовным кризисом Запада?

Сложность вопросов порождала столь же неоднозначные и противоречивые ответы на них. Г. Федотов отмечал, что евразийцев, как и многих других представителей русского зарубежья, ослеплял двойной свет, излучавшийся из Европы и России. В нем возникали двойные тени двойных истин. Двойные истины дают двойную ложь. Русское несчастье, что Россия и Европа, писал философ, живут в разные исторические дни. На том общем отрезке пути, на котором они шли вместе послепетровском пути России, Россия с Европой разошлась далеко. Большевистская революция, поднявшая Россию на "коммунистическую дыбу", вырыла пропасть между ними. Вот почему, по мнению Федотова, так важно учиться видеть Россию в русском свете, а Европу в европейском49. Именно в этом отношении взгляды евразийцев оказались наиболее противоречивыми.

Несомненной заслугой евразийства была разработка оригинальной историософской концепции, вносившей много нового в осмысление прошлого России и стремившейся отразить сложность и своеобразие русской национально-государственной проблемы. Противоречия начинались там, где евразийцы от анализа национальных особенностей России переходили к выводам и оценкам современной им действительности. И тогда вполне оправданная критика рецидивов западничества сменялась прямым (не говорим примитивным) антизападничеством, недооценкой и отрицанием многих непреходящих ценностей европейской культуры. Революция 1917г. рассматривалась не как крушение исторической России, а как крушение Европы в России, как восстание народа против чужой культуры и европеизированных образованных слоев общества. Справедливо отвергая упрощенно-эмоциональный взгляд на происходившие на родине события и стремясь разобраться в глубинных причинах такого поворота истории, чутко улавливая, что старое уже не воскреснет, что прежней России быть уже не может, евразийцы, по замечанию Ф. Степуна, на определенном этапе не смогли избежать соблазна клюевской строки: Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах50, склонны были преувеличивать связь большевиков с русской самобытностью, а их господство с властью русского народа. В самой трагедии революции они видели некий ими только осознаваемый, особый смысл: она не только, по мнению евразийцев, ставила русских на новую, более высокую ступень исторического сознания, но и, порывая с Западом, открывала новую эпоху в ее развитии как евразийской державы.

Такая позиция евразийцев вызывала справедливую критику со стороны большинства эмигрантских авторов, писавших о противоречивости и двусмысленности многих теоретических и политических установок евразийства и видевших в нем не только достижения, но и великий соблазн, ведущий к недооценке общечеловеческих ценностей в европейской культуре, к идеализации азиатчины, неприятию демократии.

Сложность и противоречивость идейного и политического развития послеоктябрьского зарубежья не могли не повлиять на характер и содержание творческих поисков эмигрантов, во многом предопределив и остроту тех дискуссий и споров по вопросам русской революции, которые велись в эмиграции и о которых речь пойдет в следующих главах.

  1   2

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconСтатья взята из сборника "Эволюционная эпистемология и логика социальных...
Статья взята из сборника "Эволюционная эпистемология и логика социальных наук: Карл Поппер и его критики.", Составление Д. Г. Лахути,...

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconЖ констандинова. Ванга стр. 65
И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconВ. А. Сухомлинский Исходная идея современного урока
...

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconОбразовательный ресурс «Метода проектов»
Дж. Дьюи и его ученика В. Х. Килпатрика. Основная идея, закладываемая в метод авторами: обучение на активной основе, через целесообразную...

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconУчебно-методический комплекс по дисциплине дс. 4 История русской...
Основное содержание лекций – обзор этапов русской литературы ХХ века, состояния литературной критики ХХ века, творчества отдельных...

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconПрограмма по курсу Задачи курса «История и практика художественной...
«История и практика художественной критики». Определение понятия «художественная критика». Художественная критика как составная часть...

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconНациональная идея и белорусская государственность
Центральным звеном самосознания является идея, представляющая форму постижения в мысли объективной реальности и самого субъекта....

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconИсследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского...
Ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconИсследование выполнено при финансовой поддержке ргнф в рамках научно-исследовательского...
Ргнф «Образ России: национальное самосознание и современность», проект №07-03-02035 а

Омельченко Н. А. \"Исход к Востоку\": Евразийство и его критики//сб. Евразийская идея и современность iconПересмотр по вновь открывшимся обстоятельствам, res judicata и о судебной реформе
И к иному результату судебного разбирательства. Эта процедура направлена на восстановление справедливости, достигаемое путем предоставления...

Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2013
контакты
edushk.ru
Главная страница

Разработка сайта — Веб студия Адаманов