Задача лингвоконструирования предполагает предшествующий этапу кодирования этап выделения кодируемых смыслов, т е. построение языковой модели.

Природа языка в лингвоконструировании XVII векаЛингвоконструирование – движение по созданию искусственного “идеального” языка – было чрезвычайно популярным в Европе, и в особенности в Англии XVII века.Среди зачинателей лингвопроектирования были такие выдающиеся учёные как Фрэнсис Бэкон, Декарт и Ян Амос Коменский (см. обзорную работу Knowlson 1975). Создание универсального языка входило в задачи Лондонского Королевского общества, первым председателем которого стал в 1660 г. активно занимавшийся этой проблемой Джон Вилкинс, позднее создавший наиболее капитальный проект универсального языка.
В самом начале своей творческой деятельности в решении этой задачи принял участие юный Исаак Ньютон. Работа “Of an Universall Language”, посвящённая описанию проекта универсального языка, была его первой научной работой. Она была написана, вероятно, в 1661 году, т.е. когда Ньютону было восемнадцать лет, во время первого года его обучения в Тринити-колледже Кембриджского университета.1 Тем самым осмысление Ньютоном природы понятий послужило основой его научного мировоззрения – а тем самым в определённой степени повлияло и на современные научные представления.
Многочисленные английские проекты универсального языка, составившие в науке XVII века особое направление, обычно рассматриваются где-то на периферии языкознания. Между тем это направление, связанное с бурным развитием естественных наук, нуждавшихся в адекватных средствах описания, прекрасно отражает представление ученых того времени о природе языка.Задача лингвоконструирования предполагает предшествующий этапу кодирования этап выделения кодируемых смыслов, т.е. построение языковой модели. Конструктивный подход закономерно сосредоточивает внимание на плане содержания, который в обычных лингвистических описаниях часто растворяется в специфике языкового выражения. Хотя описание семантической структуры не является самоцелью создателя искусственного языка, эта структура проглядывает в описании проекта подчас сильнее, чем в теоретическом исследовании, поскольку средства кодирования искусственного языка обычно предполагают однозначное соответствие смыслу.Стоит подчеркнуть, что внимание крупнейших умов эпохи к языковой проблематике характеризует не только XVII век. Постоянное обращение к проблемам слова (и в том числе к опытам построения языка – см. Кузнецов 1987) характерно также для учёных античности, средневековья и Возрождения. Влияние системы понятий на описание реального мира на том или ином уровне осознавалось и отмечалось, можно сказать, во все времена, так что постановка языковой проблематики в круг (или даже в центр) основных научных интересов представляется вполне закономерной.Столь же неслучайным представляется и то, что наиболее остро проблема зависимости науки от её языка была осознана во время научной революции XVII века, и что тогда же была поставлена революционная (и достаточно утопическая) задача создания совершенного языка. Заметим, что причину для постановки этой задачи трудно усмотреть в отсутствии просто средства общения для учёных разных стран – в то время латынь всё ещё выполняла роль международного научного языка (см. Боровский 1991).В наше время возобновлённого интереса к глубинному уровню языка работы по созданию универсального языка приобрели особую актуальность. Последующее изложение посвящено в основном английским проектам середины XVII века, авторы которых заметно апеллируют к семантике естественных языков. Это Ньютон (Ньютон 1986), Вилкинс (Wilkins 1668), Далгарно (Dalgarno 1661), Лодвик (Lodwick 1972). Затрагивалась также посвящённая этой проблематике работа Яна Амоса Коменского (Komensky 1966) и тесно связанный с движением лингвопроектирования фундаментальный труд Кирхера (Kircher 1669), целиком посвящённый возможностям комбинирования смыслов.
Идейной декларацией большинства проектировщиков было отталкивание от структур естественных языков. Такая установка связывалась, в частности, с существенными отличиями между языками. Предполагалось, что всеобщий язык (как и первый существовавший язык) может быть выведен лишь из природы самих вещей. Вот как эта идея сформулирована в проекте Ньютона: “Диалекты отдельных языков так сильно различаются, что всеобщий Язык не может быть выведен из них столь верно, как из природы самих вещей, которая едина для всех народов и на основе которой весь Язык был создан вначале”.
Теоретической основой таких заявлений служил, вероятно, тезис Платона о существовании правильных имён, присущих каждой вещи от природы, неизменно вдохновлявший размышления о языке вообще.
Стремление к естественной (или натуральной – natural от nature – природа) грамматике, т.е. грамматике, следующей природе вещей и претендующей на роль грамматики философской, рациональной, общей или универсальной, складывалось в рамках описания языка (главным образом, латинского). В знаменитых грамматиках латинского языка XVI в. Скалигер и Санчес подчёркивали его внеязыковые “причины” (см. Малявина 1985).
В качестве аргументов использовались и сопоставления различных языков. В 1619 г. была опубликована учебная “Универсальная грамматика” Гельвига (Helvicus 1619), посвящённая описанию латинского, греческого, еврейского и халдейского (арамейского) языков. В её первой части приводилось перечисление “общих” грамматических категорий. Для каждой категории отмечались её значения во всех перечисленных языках (различавшиеся прежде всего по количеству).Хорошо накладывающийся на платоновскую идею образ первичного единого языка, служившего человечеству до Вавилонского столпотворения, широко употреблялся в связи с движением языкового проектирования, направленным, так сказать, к возврату в довавилонское состояние (debabelization).
Нужно также иметь в виду, что усилившийся в XVI веке интерес к изучению природы и её знаков, попытки выявления скрытых причин существования Вселенной (Universum) были связаны и с увлечением каббалой, в традицию которой входит поиск связей между элементами мирового единства2.
Подытоживание и систематизация знаний в поисках единой связующей гармонии, развивались на фоне представлений о соответствии между Божественными знаками, явленными в природе, и знаками Божественного текста – святого Писания. Толкования Писания (особенно пророчеств), основанные на сочетании традиций каббалы и рационального подхода, а также на применении точных математических понятий, были чрезвычайно популярны в Англии XVII века (см. Webster 1982).Сама деятельность, связанная с созданием универсального языка, в большой степени соответствовала ожиданиям наступления “золотого тысячелетия” (millenium), предсказываемого на основании библейских пророчеств. Правильные слова связывались с правильным устройством общества, и вопрос о всеобщем языке вписывался в проблематику утопий (см. Раткаи 1991). Недаром такие энтузиасты языкового проектирования как Бэкон и Кампанелла (автор руководства по созданию философского языка) были авторами утопий (“Новая Атлантида” и “Город солнца”). Проект Коменского “Панглоттия” входил в его фундаментальную философскую утопию (Komensky 1966).Характерно, что название труда Фрэнсиса Бэкона (The Advancement of learning), в котором были впервые сформулированы задачи образцовой философской грамматики, апеллирует к пророчеству из книги Даниила (Дан. 12:4) об умножении знаний.Противопоставление “природы вещей” различным языкам в поисках источника для выведения общего языка было достаточно полемичным. Мысль о создании образцовой грамматики на базе грамматик разных языков (с тем, чтобы в неё попали лишь общие и тем самым не случайные характеристики) была высказана в только что упомянутой работе Бэкона.
Кроме того, одним из претендентов на роль идеального языка выдвигался и сам язык святого Писания – древнееврейский, или иврит, изучение которого входило в программу так называемых trilingual colledges, образованных в XVI веке по всей Европе (Kukenheim 1951). Предполагалось, что именно в этом языке язык Бога отражён наиболее непосредственно (см. Knowlson 1975). Любопытно, что в иврите к тому же как бы декларировалось единство слова и вещи – слово dabar означает как слово, так и вещь.
Очевидно, что иврит (как и другие языки изобилующий “аномалиями”) не мог удовлетворить критерию соответствия правильному порядку вещей, однако такие его особенности как ограниченное количество трёхбуквенных корней и выделяемость “служебных” букв явно повлияли и на предлагавшиеся проекты. Прямая отсылка к ивриту (в связи с трёхбуквенными корнями) приводится у Коменского.

Во многих проектах того времени основное внимание уделялось разработке особого алфавита кодирующих обозначений (universal character – см. Cohen 1954).
Однако в целом описание большинства крупных проектов строится на примерах с латинской транскрипцией, так что кодировка явно не влияет на сущность проекта. Проект Ньютона вообще основан на буквах латинского алфавита, звуковое значение каждой из которых иллюстрируется английскими примерами3. Все дифтонги обозначены сочетаниями из двух букв, для нейтрального безударного гласного и для межзубного звука добавлены знаки, совпадающие со знаками, принятыми по сей день в фонетической транскрипции. Очевидно, что Ньютон удовлетворяется однозначным, но условным отражением звучания и не занимается непосредственным кодированием понятий.
Судя по примерам, в объектах кодирования никакой особой проблемы не усматривалось. Во всех проектах речь идёт чуть ли не об однозначном соответствии слов обычного языка – основой служит, как правило английский или латинский языки – словам языка “природного”.
В проекте Ньютона просто предлагается составить на каждом языке алфавитный список всех субстанций, которым следует сопоставить имена универсального языка, предназначенные для обозначения тех же вещей. Подразумевается, следовательно, что в имеющихся языках обозначения субстанций существуют. К ним, судя по примерам (Angell – ангел, house – дом, I – я, thou – ты), относятся во всяком случае существительные, обозначающие “духов и тела”, и личные местоимения. Но есть и другие примеры (в “наброске” они выделены как атрибуты – affections), заданные словосочетаниями типа my thing, good thing (моя вещь, хорошая вещь).
По-видимому, такое упрощенное представление об именах понятий следует традиции универсальных грамматик, опиравшихся в обосновании языка на категории Аристотеля (которые в свою очередь имеют языковую основу – см. Benveniste 1966).Первая категория – substantia – считалась одинаково представленной во всех языках и относилась к обозначениям вещей. Различия между языками связывались с привходящими признаками вещей, или акциденциями – остальными девятью категориями (качество, количество, отношение, место, положение, обладание, время, действие, претерпевание). Основу такого подхода отражает знаменитая формулировка Роджера Бэкона (XIII в.) о том, что грамматика всех языков едина постольку, поскольку она касается субстанций, различаться же могут лишь акциденции (цит. по Ian 1970).С другой стороны представление о единстве выделяемых субстанций идёт вразрез с тремя уровнями, выделяемыми, например Коменским: реальным, ментальным и словесным. Возможно, предполагавшиеся различия между уровнями не затрагивали априорно устанавливаемого соответствия между ними, однако Коменский предполагает, что при правильном отборе основных понятий их число не должно превышать 300. Цифра того же порядка предполагается, вероятно, и в проекте Ньютона, поскольку приводимые им в примерах имена первичных понятий трёхбуквенны, а средняя буква – всегда гласная.Особый аппарат элементарных понятий, на которых должны строиться слова идеального языка, был предложен епископом Вардом, профессором математики и астрономии. При этом и Вард процедуру отбора понятий строит, не прибегая к анализу структуры вещей, но апеллируя к анализу слов обычных языков. Элементарные понятия Варда – это семантические составляющие, получающиеся при разложении семантической структуры обычного слова. Слова разложимы на манифестируемые ими простые понятия, так что если все разновидности простых понятий будут выявлены, и им будут присвоены символы, таковых будет чрезвычайно мало по отношению к остальным… Коль скоро обоснования их компонентов будет нетрудно обнаружить, даже наиболее сложные понятия будут тотчас поняты. Представив наглядно все компоненты своего состава, они донесут таким образом природу вещей (цит. по Cohen 1954).При выделении семантических составляющих следует опираться на определения слов, с тем чтобы каждое слово идеального языка “являлось бы определением и содержало бы природу вещи”.
Важность определений и сводимость слова к набору простых компонентов связывались с возможностью оценки истинности утверждений (см. Гоббс 1964:101). Однако при практическом осуществлении принципа сводимости обнаруживаются ограничения этого подхода. Например, компоненты четырёхугольник, равносторонний, прямоугольный, составляющие понятие “квадрат” в определении Гоббса, явно малоперспективны для построения других понятий. Не свёлся к ограниченному набору простых понятий и большой массив определений, приводимый Кирхером.
Вероятно, выделимость такого ограниченного набора через определения вызывала сомнения, и поиск составляющих компонентов часто отходит на второй план. Семантические признаки, приводимые в проектах Далгарно и Вилкинса, в сущности не задают понятий (см. ниже).Главным в сведении к более компактному набору понятий оказывается выделение групп родственных понятий. В каждой такой группе вычленяется одно исходное понятие (радикал) и его производные, отличающиеся от радикала различными семантическими модификациями. В сущности, исчисляемым представлен лишь набор модификаций. Такое представление соответствует традиционному представлению о деривации в естественных языках, но есть и характерные отличия.

В европейской традиции радикалом фактически считалось слово, лишённое словообразовательных аффиксов. Соответственно аффиксам и приписывались семантические модификации.
На примере группы родственных слов, включающих lux (свет), соответствующий в словообразовательной парадигме роли “вещь”, или “объект” (“thing”), и illuminatio (освещение) – “активное действие” (“action”), Вилкинс показывает, что на выбор радикала lux влияет чисто поверхностный критерий. Однако непроизводность поверхностной структуры данной “вещи” не может служить доказательством первичности семантической структуры “вещей”, тем более, что в другой ситуации способ выражения может быть другим. Поверхностно “первичным”, т.е. безаффиксным может оказаться обозначение действия (а его семантическая роль в парадигме будет, разумеется, той же). Комментарий Вилкинса подчёркивает условность выделения радикала. Возможно, имеется в виду, что с точки зрения семантической структуры каждый член парадигмы в равной степени указывает на позицию в парадигме. В рамках концепции радикала (который тем и отличается от корня, что содержит-таки дополнительный семантический компонент, определяющий место в парадигме – наравне со всеми производными) обоснование его исходности на семантическом уровне и впрямь неправомерно.
Во всяком случае, основная задача – установление парадигм, о которых речь пойдёт ниже. Однако несмотря на разнообразие и разветвлённость парадигм, к которым сводятся отношения внутри родственных понятий, количество радикалов во многих проектах остаётся достаточно большим. В словаре Вилкинса приведено несколько тысяч радикалов, что, безусловно, превышало представления о допустимом количестве простых символов. Поэтому анализ смысловой структуры рассматривался и на уровне радикалов.Таким образом, структура радикалов, представляющих исходные понятия, от которых образуются производные, в ряде проектов далеко не проста. Природа обозначаемой вещи согласно идеологии этих проектов должна была отразиться уже в самом радикале.
В проектах Далгарно и Вилкинса имеются списки семантических признаков, каждому из которых присвоены особые символы. Тем не менее эти признаки не претендуют на исчерпывающее представление структуры радикала. Это признаки крупных классов – артефактов, растений и т.п. – а не дифференциальные признаки, на основе которых можно различать понятия внутри класса. Соответственно конкретный смысл сопоставлен в этих проектах не более, чем двум символам из обозначения радикала. Например, в проекте Далгарно первая буква F означает принадлежность к артефактам. Внутри этого класса третья буква символизирует подкласс артефактов B – музыкальные инструменты, P – оружие и т.п. Вторая же и четвертая буквы в обозначениях конкретных артефактов (например, разновидностей музыкальных инструментов или оружия) не связываются с определёнными свойствами. Никакого значения, кроме того, что они просто различают слова внутри класса, этим буквам не придаётся. Тем более не выдвигается признаков, пригодных для дифференциации объектов внутри разных подклассов.
Хотя одни и те же “гласные” буквы (a, i, e, o, u) входят в состав радикалов любого класса, этим буквам не придаётся закреплённого смысла. Слова, принадлежащие к разным классам, не имеют общих свойств, даже если в их составе есть одинаковые буквы. Кроме выделенных признаков, общих для всех членов данного класса и подкласса, отмечаются неформулируемые индивидуальные отличия, несводимые к общим признакам.
Так же устроены обозначения, и так же можно понять комментарии к ним в проекте Вилкинса. Более разработанные признаковые классификации были применены Вилкинсом лишь для обозначений минералов, растений и животных. Эти классификации разрабатывались с помощью соответствующих специалистов.В проекте Ньютона нет указаний на разложение радикалов на более простые составляющие. В то же время вводится понятие сорта, и имена вещей “одного сорта” (например, инструментов, зверей) предлагается начинать с одной и той же буквы.Тем самым, сорт понимается как категория, подлежащая формальному выражению, а начальные буквы слова – как и в проектах Далгарно и Вилкинса – играют роль классификаторов. Возможно, под таким устройством обозначений не подразумевалось конкретных аналогий с языками, использующими классификаторы для классов людей, животных, вместилищ и т.п. Однако принцип проявления “классовой принадлежности” на формальном уровне – например, в английском языке с помощью употребления особых местоимений для одушевлённого класса – всегда отмечался в грамматиках. Это могло способствовать представлению о существенности подобных классов для языка.Во всяком случае, введение специальных классовых показателей соответствует распространённому в разных языках принципу маркирования класса. В целом же смысл радикала не складывается из суммы заданных признаков, и его семантическое разложение – как это принято и в естественных языках – не идёт далее выделения принадлежности к классу.Главное же средство для выявления внутреннего сходства вещей видится в деривации, с помощью которой от имени вещи можно образовать производные имена родственных ей вещей.
Два последующих раздела посвящены соответственно двум разновидностям применяющихся словообразовательных парадигм. В основу отражаемого в них сходства вещей положены две разные шкалы – градационная шкала по степени проявления признака и шкала ситуативных ролей.

Оцените статью
Добавить комментарий