Записки шестидесятника. Воспоминания: от мордовских лагерей до расстрела белого дома

  • От :
  • Категории : Без рубрики

ЗАПИСКИ ШЕСТИДЕСЯТНИКА. ВОСПОМИНАНИЯ: ОТ МОРДОВСКИХ ЛАГЕРЕЙ ДО РАССТРЕЛА БЕЛОГО ДОМА.Часть 1.
Назначение моих «записок» состоит не только и не столько в описании личной жизни как таковой, сколько в описании и оценке общественных событий, свидетелем которых мне лично довелось быть с точки зрения «шестидесятника», т.е. с точки зрения идейного противника коммунистического режима, чьё оппозиционное мировоззрение сформировалось в судьбоносные шестидесятые годы 20-ого века. Через призму своего личного опыта и своих личных идейных поисков я пытаюсь (но не более того) понять трагический смысл прошедшей эпохи, завершившейся падением коммунистической системы, распадом государства и расстрелом Белого Дома. Хочу особо отметить, что понятие шестидесятника в настоящее время иногда совершенно ошибочно толкуется в однобоко негативном духе как собирательный образ какого-то диссидента-интеллигента, оторванного от народа. Я решительно не разделяю этого ошибочного мнения, ибо шестидесятые годы прошлого века являются началом общего мировоззренческого пробуждения, затронувшего весьма широкие слои народа и давшего мощный толчок всем последующим процессам…1
Детство, юность.Родился я в воскресенье 1- ого декабря 1940 г., почти перед началом великой войны. Родители мои были самыми обыкновенными людьми. Они были москвичами во втором поколении. Их родители были выходцами из постепенно разоряющихся деревень московской губернии. Из какой подмосковной местности пришли в Москву предки отца, я не знаю. Что касается материнской стороны, то мой дед, согласно выписки из метрической книги, был «крестьянин Михаил Петров Садовников родом из Московской губернии, Бронницкого уезда, Усмерской волости, деревни Щербовой».Сохранилось любопытное семейное предание о прадеде, рассказанное мне дядей Александром Михайловичем. Прадед был крепостным садовником у местного помещика. После отмены крепостной зависимости помещик за хорошую службу подарил своему бывшему крепостному часть своего сада с двумя десятками яблонь… Бабушка Ольга Ивановна ( девичья фамилия, кажется, Марьина или Марьянова ) происходила из деревень в окрестностях Софрино.Мой отец Василий Исаевич Ерошкин был во время войны мобилизован на какой-то военный завод далеко от Москвы, а мать со мною годовалым младенцем была эвакуирована в Пензенскую область во время наступления немцев на Москву. Таким образом, мои младенческие годы прошли в ссылке и скитаниях, которые несомненно впоследствии сильно отразились на формировании моей личности.В памяти смутно сохранилась обстановка какой-то деревенской избы и прилегающего к ней двора. У ворот стоит большая пушистая собака — прямо в мой рост — и я тянусь к ней, дергаю ее за шерсть, обнимаю. Собака все это терпит, в глазах так и осталась большая добродушная собачья морда.Другой, почти забавный эпизод: изба, вечернее, неясное освещение, я тщетно пытаюсь вскарабкаться куда-то наверх, возможно, на деревенскую печку… С чрезвычайным напряжением тянусь и тянусь. Но когда я уже почти дотянулся, мне вдруг почудилась нечто страшное (возможно, это была кошачья морда). Дальше я уже ничего не помню… Последним запомнившимся эпизодом была езда в телеге, которая, вероятно, следовала из места проживания до железнодорожной станции. Сидя внизу на слегка покрытом соломой днище телеги, я ощущал всем телом невообразимую тряску. Несмотря на страшное неудобство, было хорошо видно наверху ясное и чистое небо. На мое нетерпеливое хныканье мне что-то говорили успокаивающее наподобие «потерпи немного, скоро приедем».Сразу по приезде в Москву сильное и неприятное впечатление у меня осталось от вокзала. Я, пятилетний мальчик, с матерью стоим на перроне. Откуда-то справа медленно приближается паровоз. Громадные колеса постепенно затормаживают свое движение, железное чудовище шумно испускает пар — и вдруг раздается нестерпимо громкий гудок, от которого у меня возникает страшная боль в ушах. Эта боль запомнилась навсегда…В Москву мы вернулись весной 1945 г. Поселились вместе с бабушкой в узкой продолговатой комнате на первом этаже кирпичного пятиэтажного здания, расположенного между Арсентьевским пер. ( ныне ул. Павла Андреева ) и 3 Люсиновским пер. Мне хорошо запомнился внутренний двор этого дома, в который я часто выбегал поиграть с местными ребятишками, причем часто бегали с ними за обратную сторону дома. Мое внимание привлекали частенько стоявшие во дворе и за двором грузовые автомашины, «полуторки», как их тогда называли. (Недалеко находилось какое-то авторемонтное предприятие). Они были какой-то допотопной конструкции с цилиндрической печкой, которую водитель растапливал обыкновенными дровами. Ну какой-то гибрид автомобиля с паровозом! Иногда за двором останавливалась легковая автомашина, которую обыкновенно окружала стайка любопытствующей ребятни. Надо заметить, что автомашин в послевоенной Москве было мало и движение на дорогах было весьма редким…
Однажды случился такой дворовый «инцидент». На заднем дворе шофером на время была оставлена легковая машина с приоткрытой дверью. Вся дворовая мелюзга немедленно обступила беспризорную автомашину, а самые смелые мальчишки залезли в кабину и стали беспорядочно нажимать на гудок. Я принципиально отказался участвовать в этой детской проказе и спокойно прогуливался несколько в стороне. Даже приглашение балующихся мальчишек и мне понажимать на гудок не могло поколебать моей уверенности в недопустимости нарушения «должного» порядка.
Но откуда у меня было понятие о «должном»? Неожиданно послышался шум и крики подбегавших к машине взрослых дядей. Вся детвора сразу же бросилась врассыпную в разные стороны. Понарошку рассерженные дяди принялись ловить убегающих. Я очень легко мог бы убежать, так как до угла дома было недалеко. Но какая-то неведомая сила упрямо удерживала меня на месте. Ведь я не нарушал никакого порядка, вел себя правильно и мне ничто не может угрожать. Несмотря на охвативший меня страх, — мне было невдомек, что дяди больше ради шутки ловили ребятню, — я продолжал пытаться спокойно прохаживаться по тротуару как будто бы ничего не случилось. Однако дяди не стали разбирать, кто виноват или нет, но схватили меня за руки и потащили к злополучной машине. Естественно, что я стал упираться и плакать. Тем не менее, они насильно впихнули меня в кабину и, сменив свой шуточный гнев на милость, стали усердно предлагать мне понажимать на гудок. Помню, что мне было совсем не до гудка, так что дяди, будучи не рады своему насильственному благодетельству , быстро отпустили меня восвояси.
В этом доме мы прожили около года. Смутно и неясно вспоминается отец. Воспоминания о нем самые обрывочные. Набережная в Центральном парке им .Горького, отец держит меня в вытянутых руках и наклоняет через парапет, я упираюсь и хныкаю, так как страшно висеть над водой. Запомнилась отцовская порка. В чем-то я провинился и отец стал учить меня ремнем (впрочем, не больно). Однако я не плакал и не просил прощенья. Это раздражало отца и он никак не мог остановиться, но после вмешательства матери это воспитательное мероприятие было завершено. Вскоре они — отец и мать — развелись и смутно запомнился момент прощания отца со мною.В то бесконечно далекое время, в пять — шесть лет, мне часто снились очень яркие и фантасмагорические сны… Может быть они подменяли собой серую и не очень радостную действительность моей детской жизни? Запомнился детский сад, в который меня водили. Он располагался на первом этаже длинного многоэтажного здания, расположенного вдоль Арсентьевского переулка. Пребывание в детском саду мне не нравилось, так как было связано с какой-то угнетающей зависимостью. Особенно неприятным было глотание рыбьего жира, который настойчиво предлагали детям тети воспитательницы, непременно приговаривавшие при этом, что он очень полезен. Невольно возникал вопрос, почему полезное оказывалось таким отвратительным на вкус.Коллектив несколько тяготил меня и это малоприятное ощущение, как сказали бы сейчас «дискомфорта», сохранилось на всю жизнь. Довольно грустное воспоминание сохранилось о детском празднике, на котором моя детская группа должна была перед родителями исполнять какой-то незамысловатый танец. В этом коллективном танце надо было синхронно кружиться, делать согласные передвижения под музыку. От сильного волнения, внезапно охватившего меня, я все забыл и все перепутал…Но в детском саду произошел очень важный, «узловой», эпизод моей жизни, который значительно предопределил всё последующее развитие моего душевного мира. Моя мать не проявляла какого-то заметного интереса к религии, но бабушка по-прежнему считала себя православной христианкой и в комнате, несмотря на атеистические времена, в правом углу висела икона Божией Матери. Однако крещён я не был, но здесь надо учитывать то обстоятельство, что рождение моё выпало на один из самых пиковых лет гонений на Церковь (1940г.), когда по всей стране оставалось всего лишь несколько сот действующих храмов, ходить в которые было небезопасно.Бабушка, показывая на икону, иногда наставляла в вере в Бога. Эти наставления были самого простого свойства: существует на небе высший Творец и Судья всего сущего, который воздает за добро и наказывает за зло, поэтому необходимо быть «хорошим», слушаться старших и т. д. Как ни странно, но на меня, пятилетнего, эти наставления глубоко трогали и очень естественно утверждали в наивной вере в осмысленный и справедливый порядок жизни. Детскому сознанию казалось закономерным и неоспоримым, что где-то наверху существует всемогущий Творец и добрый Отец, защищающий всех, кто живет «правильно».И вдруг, как-то однажды, в детском саду я услышал от одного своего сверстника совершенно невероятное и нелепое утверждение, что «Бога нет». Конечно, через бездну прошедшего времени я не могу уже точно вспомнить подлинных устных реплик, а также начало и ход этой «дискуссии», но мне ясно запомнилось, что после довольно резкого препирательства мы решили обратиться к воспитательнице группы, например, к какой-нибудь «тёте Вале», и спросить её авторитетного мнения по этому спорному вопросу.
Следует заметить, что для пятилетних детей взрослые воспитатели были великими авторитетами. Хорошо помню, как мы, несколько робея, подошли к «тёте Вале» и попросили рассудить наш вселенский спор. Между тем я был совершенно спокоен и абсолютно уверен в своей правоте. Несмотря на все свои слабости или изъяны, двоемыслие всегда было чуждо моей натуре. И вот мы — крохи — с напряжённым вниманием смотрим снизу-вверх на «тётю Валю» и ожидаем, что же она нам ответит. После небольшой паузы она ясно и спокойно отвечает, что «Бога нет».
Я был совершенно потрясён. Я просто ничего не мог понять. Кажется, я не поверил ей до конца, но в моей голове рушилась целая система, душевно близкая и понятная. Жизнь становилась прозаичнее и безнадёжнее… Может быть, это первое «идейное» потрясение каким-то образом усилило тягу к замыканию в себе и вообще породило скрытое неприятие внешнего мира. Возможно, что с этих пор во мне стал укореняться страх и недоверие к старшим и взрослым. Почему-то от этого дошкольного периода моей жизни осталось немало различных и как бы разрозненных воспоминаний, иногда почти не связанных друг с другом. Многие из этих воспоминаний так или иначе связаны с моей бабушкой Ольгой Ивановной Садовниковой. Несмотря на то, что бабушка не была какой-то яркой личностью, она тем не менее сыграла в моей жизни немалую роль. Однако эта роль или это воздействие на моё внутреннее развитие было косвенным и подспудным. Впрочем, давно уже замечено, что уходящее поколение дедушек и бабушек порой имеет значительно большее воздействие на души своих внуков, чем даже прямое влияние родителей.
Бабушка прожила тяжелейшую жизнь, полную скорбей и великих утрат. Ольга Ивановна (кажется девичья фамилия Марьянова) с самого раннего детства была сиротой. История её жизни на переломе двух для России судьбоносных веков — 19-20в.в. — весьма поучительна.
Родилась она через пятнадцать лет после отмены крепостной зависимости в крестьянской семье в одной из деревень Московской губернии. В этой небогатой семье было пятеро малолетних детей, четыре сына и одна дочь. По какой-то внезапной причине (как будто бы, скоропостижная болезнь) умерла молодая мать. Отец женился вторично, но вскоре и сам умер (несчастный случай?). Мачеха была вынуждена отказаться от чужих детей и несчастных сирот разбросало в разные стороны, кого куда. Как рассказывал покойный дядя: «один утоп», другой каким-то образом обосновался в Поволжье…Сироту Ольгу, самую младшую из детей (ей было около пяти лет) временно отдали на воспитание местному лесничему. От пребывания в избушке лесничего у сироты в памяти на всю жизнь осталось одно жуткое переживание. Однажды лесник по каким-то своим делам на сутки отлучился из дому, оставив маленькую Ольгу одной ночевать в избе, которая располагалась в глухом лесу. Ночью она была разбужена сильным стуком в дверь, криками и угрозами. Кто-то ломился в избу и требовал открыть дверь. Ольга от страха забилась в печку… Что может быть страшнее поразившего детское сердце в самом начале жизненного пути чувства полной заброшенности и беззащитности?На дальнейшую судьбу сироты решающую роль оказала в то время всевластная воля деревенской общины — «мира». По решению «мира» одиннадцатилетнею Ольгу отдали «на учение» в Москву. Ей выпал удел учиться в Москве «у хозяев» чулочному делу, была тогда такая ремесленная профессия — «чулочница». Хозяйкой, к которой попала Ольга, оказалась обеспеченная вдова, которая, вероятно, была бездетной и благожелательной женщиной. Ольга была послушной и старательной ученицей и чем-то полюбилась хозяйке. На Рождество, на Пасху и другие праздники все ученицы (конечно же в этой профессии преобладали девочки) разъезжались по своим родственникам, а Ольге ехать было некуда и она всё время оставалась в дому у хозяйке.
И она однажды даже вознамерилась удочерить сироту. Но для удочерения по тогдашним, ещё достолыпинским, законам требовалось особое разрешение деревенского «мира», которому Ольга до своего совершеннолетия оставалась подвластной. Ходатайство об удочерении было «миром» отклонено, так как по каким-то налогово-фискальным соображениям «миру» было невыгодно отпускать из своей общинной крепости даже отвергнутую им же сироту. Очевидно, этот отказ был весьма болезненным ударом в нелёгкой жизни бабушки. Когда Ольга выросла, она вышла замуж за ремесленника Михаила Петровича Садовникова, который, как уже говорилось, происходил из крестьян Бронницкого уезда и обосновался в Москве из-за своей побочной профессии столяра.
Приезжать в Москву на заработки (так называемый «отхожий промысел») заставляла крестьян Московской губернии всё возрастающее обеднение, которое было результатом быстро развивающегося капитализма в России. Кстати говоря, в последние два десятилетия перед 1917г.наблюдался необычайно бурный рост численности населения Москвы. Этот рост происходил в основном за счёт разоряющегося крестьянства великорусского центра России.У Ольги и Михаила родилось двое детей: Александр (дядя) г.р. 21.10. 1901г. и Вера (мать) г.р. 28. 09. 1905г. Жили они — по рассказам матери — сравнительно хорошо, но Михаил вскоре запил, заболел чахоткой и скоропостижно умер в 1906г., когда матушке исполнился всего один год. Прожил Михаил около 33 — х лет. От деда Михаила сохранилась одна интересная фотография. На ней изображены четверо благообразных и парадно одетых (в костюмах с галстуками) молодых мужчин. Это была памятная фотокарточка членов столярной артели, в центре которой, сидящим за декоративным столиком, был сфотографирован мой дед с очень правильным и почти интеллигентным лицом.
Смерть мужа для бабушки, оставшейся с двумя малолетними детьми, была несомненно трагическим событием, наложившим мрачный отпечаток на всю её последующую вдовью жизнь. Сиротская доля стала повторяться как бы на новом житейском витке. И снова началась суровая борьба за существование… Из-за скудости средств бабушка с двумя сиротами была вынуждена переселиться в благотворительный дом для вдов, так называемый «вдовий дом» Ляпина. Но когда началась мировая война в 1914г. это благотворительное заведение было закрыто и малоимущих вдов выселили. ( Как будто бы

ЗАПИСКИ ШЕСТИДЕСЯТНИКА. ВОСПОМИНАНИЯ: ОТ МОРДОВСКИХ ЛАГЕРЕЙ ДО РАССТРЕЛА БЕЛОГО ДОМА.Часть 1.

Назначение моих «записок» состоит не только и не столько в описании личной жизни как таковой, сколько в описании и оценке общественных событий, свидетелем которых мне лично довелось быть с точки зрения «шестидесятника», т.е. с точки зрения идейного противника коммунистического режима, чьё оппозиционное мировоззрение сформировалось в судьбоносные шестидесятые годы 20-ого века. Через призму своего личного опыта и своих личных идейных поисков я пытаюсь (но не более того) понять трагический смысл прошедшей эпохи, завершившейся падением коммунистической системы, распадом государства и расстрелом Белого Дома. Хочу особо отметить, что понятие шестидесятника в настоящее время иногда совершенно ошибочно толкуется в однобоко негативном духе как собирательный образ какого-то диссидента-интеллигента, оторванного от народа. Я решительно не разделяю этого ошибочного мнения, ибо шестидесятые годы прошлого века являются началом общего мировоззренческого пробуждения, затронувшего весьма широкие слои народа и давшего мощный толчок всем последующим процессам…1

Детство, юность.Родился я в воскресенье 1- ого декабря 1940 г., почти перед началом великой войны. Родители мои были самыми обыкновенными людьми. Они были москвичами во втором поколении. Их родители были выходцами из постепенно разоряющихся деревень московской губернии. Из какой подмосковной местности пришли в Москву предки отца, я не знаю. Что касается материнской стороны, то мой дед, согласно выписки из метрической книги, был «крестьянин Михаил Петров Садовников родом из Московской губернии, Бронницкого уезда, Усмерской волости, деревни Щербовой».Сохранилось любопытное семейное предание о прадеде, рассказанное мне дядей Александром Михайловичем. Прадед был крепостным садовником у местного помещика. После отмены крепостной зависимости помещик за хорошую службу подарил своему бывшему крепостному часть своего сада с двумя десятками яблонь… Бабушка Ольга Ивановна ( девичья фамилия, кажется, Марьина или Марьянова ) происходила из деревень в окрестностях Софрино.Мой отец Василий Исаевич Ерошкин был во время войны мобилизован на какой-то военный завод далеко от Москвы, а мать со мною годовалым младенцем была эвакуирована в Пензенскую область во время наступления немцев на Москву. Таким образом, мои младенческие годы прошли в ссылке и скитаниях, которые несомненно впоследствии сильно отразились на формировании моей личности.В памяти смутно сохранилась обстановка какой-то деревенской избы и прилегающего к ней двора. У ворот стоит большая пушистая собака — прямо в мой рост — и я тянусь к ней, дергаю ее за шерсть, обнимаю. Собака все это терпит, в глазах так и осталась большая добродушная собачья морда.Другой, почти забавный эпизод: изба, вечернее, неясное освещение, я тщетно пытаюсь вскарабкаться куда-то наверх, возможно, на деревенскую печку… С чрезвычайным напряжением тянусь и тянусь. Но когда я уже почти дотянулся, мне вдруг почудилась нечто страшное (возможно, это была кошачья морда). Дальше я уже ничего не помню… Последним запомнившимся эпизодом была езда в телеге, которая, вероятно, следовала из места проживания до железнодорожной станции. Сидя внизу на слегка покрытом соломой днище телеги, я ощущал всем телом невообразимую тряску. Несмотря на страшное неудобство, было хорошо видно наверху ясное и чистое небо. На мое нетерпеливое хныканье мне что-то говорили успокаивающее наподобие «потерпи немного, скоро приедем».Сразу по приезде в Москву сильное и неприятное впечатление у меня осталось от вокзала. Я, пятилетний мальчик, с матерью стоим на перроне. Откуда-то справа медленно приближается паровоз. Громадные колеса постепенно затормаживают свое движение, железное чудовище шумно испускает пар — и вдруг раздается нестерпимо громкий гудок, от которого у меня возникает страшная боль в ушах. Эта боль запомнилась навсегда…В Москву мы вернулись весной 1945 г. Поселились вместе с бабушкой в узкой продолговатой комнате на первом этаже кирпичного пятиэтажного здания, расположенного между Арсентьевским пер. ( ныне ул. Павла Андреева ) и 3 Люсиновским пер. Мне хорошо запомнился внутренний двор этого дома, в который я часто выбегал поиграть с местными ребятишками, причем часто бегали с ними за обратную сторону дома. Мое внимание привлекали частенько стоявшие во дворе и за двором грузовые автомашины, «полуторки», как их тогда называли. (Недалеко находилось какое-то авторемонтное предприятие). Они были какой-то допотопной конструкции с цилиндрической печкой, которую водитель растапливал обыкновенными дровами. Ну какой-то гибрид автомобиля с паровозом! Иногда за двором останавливалась легковая автомашина, которую обыкновенно окружала стайка любопытствующей ребятни. Надо заметить, что автомашин в послевоенной Москве было мало и движение на дорогах было весьма редким…

Однажды случился такой дворовый «инцидент». На заднем дворе шофером на время была оставлена легковая машина с приоткрытой дверью. Вся дворовая мелюзга немедленно обступила беспризорную автомашину, а самые смелые мальчишки залезли в кабину и стали беспорядочно нажимать на гудок. Я принципиально отказался участвовать в этой детской проказе и спокойно прогуливался несколько в стороне. Даже приглашение балующихся мальчишек и мне понажимать на гудок не могло поколебать моей уверенности в недопустимости нарушения «должного» порядка.

Но откуда у меня было понятие о «должном»? Неожиданно послышался шум и крики подбегавших к машине взрослых дядей. Вся детвора сразу же бросилась врассыпную в разные стороны. Понарошку рассерженные дяди принялись ловить убегающих. Я очень легко мог бы убежать, так как до угла дома было недалеко. Но какая-то неведомая сила упрямо удерживала меня на месте. Ведь я не нарушал никакого порядка, вел себя правильно и мне ничто не может угрожать. Несмотря на охвативший меня страх, — мне было невдомек, что дяди больше ради шутки ловили ребятню, — я продолжал пытаться спокойно прохаживаться по тротуару как будто бы ничего не случилось. Однако дяди не стали разбирать, кто виноват или нет, но схватили меня за руки и потащили к злополучной машине. Естественно, что я стал упираться и плакать. Тем не менее, они насильно впихнули меня в кабину и, сменив свой шуточный гнев на милость, стали усердно предлагать мне понажимать на гудок. Помню, что мне было совсем не до гудка, так что дяди, будучи не рады своему насильственному благодетельству , быстро отпустили меня восвояси.

В этом доме мы прожили около года. Смутно и неясно вспоминается отец. Воспоминания о нем самые обрывочные. Набережная в Центральном парке им .Горького, отец держит меня в вытянутых руках и наклоняет через парапет, я упираюсь и хныкаю, так как страшно висеть над водой. Запомнилась отцовская порка. В чем-то я провинился и отец стал учить меня ремнем (впрочем, не больно). Однако я не плакал и не просил прощенья. Это раздражало отца и он никак не мог остановиться, но после вмешательства матери это воспитательное мероприятие было завершено. Вскоре они — отец и мать — развелись и смутно запомнился момент прощания отца со мною.В то бесконечно далекое время, в пять — шесть лет, мне часто снились очень яркие и фантасмагорические сны… Может быть они подменяли собой серую и не очень радостную действительность моей детской жизни? Запомнился детский сад, в который меня водили. Он располагался на первом этаже длинного многоэтажного здания, расположенного вдоль Арсентьевского переулка. Пребывание в детском саду мне не нравилось, так как было связано с какой-то угнетающей зависимостью. Особенно неприятным было глотание рыбьего жира, который настойчиво предлагали детям тети воспитательницы, непременно приговаривавшие при этом, что он очень полезен. Невольно возникал вопрос, почему полезное оказывалось таким отвратительным на вкус.Коллектив несколько тяготил меня и это малоприятное ощущение, как сказали бы сейчас «дискомфорта», сохранилось на всю жизнь. Довольно грустное воспоминание сохранилось о детском празднике, на котором моя детская группа должна была перед родителями исполнять какой-то незамысловатый танец. В этом коллективном танце надо было синхронно кружиться, делать согласные передвижения под музыку. От сильного волнения, внезапно охватившего меня, я все забыл и все перепутал…Но в детском саду произошел очень важный, «узловой», эпизод моей жизни, который значительно предопределил всё последующее развитие моего душевного мира. Моя мать не проявляла какого-то заметного интереса к религии, но бабушка по-прежнему считала себя православной христианкой и в комнате, несмотря на атеистические времена, в правом углу висела икона Божией Матери. Однако крещён я не был, но здесь надо учитывать то обстоятельство, что рождение моё выпало на один из самых пиковых лет гонений на Церковь (1940г.), когда по всей стране оставалось всего лишь несколько сот действующих храмов, ходить в которые было небезопасно.Бабушка, показывая на икону, иногда наставляла в вере в Бога. Эти наставления были самого простого свойства: существует на небе высший Творец и Судья всего сущего, который воздает за добро и наказывает за зло, поэтому необходимо быть «хорошим», слушаться старших и т. д. Как ни странно, но на меня, пятилетнего, эти наставления глубоко трогали и очень естественно утверждали в наивной вере в осмысленный и справедливый порядок жизни. Детскому сознанию казалось закономерным и неоспоримым, что где-то наверху существует всемогущий Творец и добрый Отец, защищающий всех, кто живет «правильно».И вдруг, как-то однажды, в детском саду я услышал от одного своего сверстника совершенно невероятное и нелепое утверждение, что «Бога нет». Конечно, через бездну прошедшего времени я не могу уже точно вспомнить подлинных устных реплик, а также начало и ход этой «дискуссии», но мне ясно запомнилось, что после довольно резкого препирательства мы решили обратиться к воспитательнице группы, например, к какой-нибудь «тёте Вале», и спросить её авторитетного мнения по этому спорному вопросу.

Следует заметить, что для пятилетних детей взрослые воспитатели были великими авторитетами. Хорошо помню, как мы, несколько робея, подошли к «тёте Вале» и попросили рассудить наш вселенский спор. Между тем я был совершенно спокоен и абсолютно уверен в своей правоте. Несмотря на все свои слабости или изъяны, двоемыслие всегда было чуждо моей натуре. И вот мы — крохи — с напряжённым вниманием смотрим снизу-вверх на «тётю Валю» и ожидаем, что же она нам ответит. После небольшой паузы она ясно и спокойно отвечает, что «Бога нет».

Я был совершенно потрясён. Я просто ничего не мог понять. Кажется, я не поверил ей до конца, но в моей голове рушилась целая система, душевно близкая и понятная. Жизнь становилась прозаичнее и безнадёжнее… Может быть, это первое «идейное» потрясение каким-то образом усилило тягу к замыканию в себе и вообще породило скрытое неприятие внешнего мира. Возможно, что с этих пор во мне стал укореняться страх и недоверие к старшим и взрослым. Почему-то от этого дошкольного периода моей жизни осталось немало различных и как бы разрозненных воспоминаний, иногда почти не связанных друг с другом. Многие из этих воспоминаний так или иначе связаны с моей бабушкой Ольгой Ивановной Садовниковой. Несмотря на то, что бабушка не была какой-то яркой личностью, она тем не менее сыграла в моей жизни немалую роль. Однако эта роль или это воздействие на моё внутреннее развитие было косвенным и подспудным. Впрочем, давно уже замечено, что уходящее поколение дедушек и бабушек порой имеет значительно большее воздействие на души своих внуков, чем даже прямое влияние родителей.

Бабушка прожила тяжелейшую жизнь, полную скорбей и великих утрат. Ольга Ивановна (кажется девичья фамилия Марьянова) с самого раннего детства была сиротой. История её жизни на переломе двух для России судьбоносных веков — 19-20в.в. — весьма поучительна.

Родилась она через пятнадцать лет после отмены крепостной зависимости в крестьянской семье в одной из деревень Московской губернии. В этой небогатой семье было пятеро малолетних детей, четыре сына и одна дочь. По какой-то внезапной причине (как будто бы, скоропостижная болезнь) умерла молодая мать. Отец женился вторично, но вскоре и сам умер (несчастный случай?). Мачеха была вынуждена отказаться от чужих детей и несчастных сирот разбросало в разные стороны, кого куда. Как рассказывал покойный дядя: «один утоп», другой каким-то образом обосновался в Поволжье…Сироту Ольгу, самую младшую из детей (ей было около пяти лет) временно отдали на воспитание местному лесничему. От пребывания в избушке лесничего у сироты в памяти на всю жизнь осталось одно жуткое переживание. Однажды лесник по каким-то своим делам на сутки отлучился из дому, оставив маленькую Ольгу одной ночевать в избе, которая располагалась в глухом лесу. Ночью она была разбужена сильным стуком в дверь, криками и угрозами. Кто-то ломился в избу и требовал открыть дверь. Ольга от страха забилась в печку… Что может быть страшнее поразившего детское сердце в самом начале жизненного пути чувства полной заброшенности и беззащитности?На дальнейшую судьбу сироты решающую роль оказала в то время всевластная воля деревенской общины — «мира». По решению «мира» одиннадцатилетнею Ольгу отдали «на учение» в Москву. Ей выпал удел учиться в Москве «у хозяев» чулочному делу, была тогда такая ремесленная профессия — «чулочница». Хозяйкой, к которой попала Ольга, оказалась обеспеченная вдова, которая, вероятно, была бездетной и благожелательной женщиной. Ольга была послушной и старательной ученицей и чем-то полюбилась хозяйке. На Рождество, на Пасху и другие праздники все ученицы (конечно же в этой профессии преобладали девочки) разъезжались по своим родственникам, а Ольге ехать было некуда и она всё время оставалась в дому у хозяйке.

И она однажды даже вознамерилась удочерить сироту. Но для удочерения по тогдашним, ещё достолыпинским, законам требовалось особое разрешение деревенского «мира», которому Ольга до своего совершеннолетия оставалась подвластной. Ходатайство об удочерении было «миром» отклонено, так как по каким-то налогово-фискальным соображениям «миру» было невыгодно отпускать из своей общинной крепости даже отвергнутую им же сироту. Очевидно, этот отказ был весьма болезненным ударом в нелёгкой жизни бабушки. Когда Ольга выросла, она вышла замуж за ремесленника Михаила Петровича Садовникова, который, как уже говорилось, происходил из крестьян Бронницкого уезда и обосновался в Москве из-за своей побочной профессии столяра.

Приезжать в Москву на заработки (так называемый «отхожий промысел») заставляла крестьян Московской губернии всё возрастающее обеднение, которое было результатом быстро развивающегося капитализма в России. Кстати говоря, в последние два десятилетия перед 1917г.наблюдался необычайно бурный рост численности населения Москвы. Этот рост происходил в основном за счёт разоряющегося крестьянства великорусского центра России.У Ольги и Михаила родилось двое детей: Александр (дядя) г.р. 21.10. 1901г. и Вера (мать) г.р. 28. 09. 1905г. Жили они — по рассказам матери — сравнительно хорошо, но Михаил вскоре запил, заболел чахоткой и скоропостижно умер в 1906г., когда матушке исполнился всего один год. Прожил Михаил около 33 — х лет. От деда Михаила сохранилась одна интересная фотография. На ней изображены четверо благообразных и парадно одетых (в костюмах с галстуками) молодых мужчин. Это была памятная фотокарточка членов столярной артели, в центре которой, сидящим за декоративным столиком, был сфотографирован мой дед с очень правильным и почти интеллигентным лицом.

Смерть мужа для бабушки, оставшейся с двумя малолетними детьми, была несомненно трагическим событием, наложившим мрачный отпечаток на всю её последующую вдовью жизнь. Сиротская доля стала повторяться как бы на новом житейском витке. И снова началась суровая борьба за существование… Из-за скудости средств бабушка с двумя сиротами была вынуждена переселиться в благотворительный дом для вдов, так называемый «вдовий дом» Ляпина. Но когда началась мировая война в 1914г. это благотворительное заведение было закрыто и малоимущих вдов выселили. ( Как будто бы

судьбоносные шестидесятые годы века,ремесленника михаила петровича садовникова,громадные колеса постепенно затормаживают,страшнее поразившего детское сердце,голове рушилась целая система,назначение моих записок состоит,говорили успокаивающее наподобие потерпи,налогово-фискальным соображениям миру,справа медленно приближается паровоз,идейного противника коммунистического режима

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Планы мероприятий
Игра викторина по ЭКОЛОГИИ-10 класс

  Цель игры «Викторина по экологии» : углубить экологические знания Весь класс разбит на четыре команды по 6 человек. Время обдумывания ответа -1 минута. Ведущий читает высказывания великих людей с паузами , там , где пропущены слова. Команды должны вставить эти слова «Оценивать … только по стоимости её материальных богатств- …

Задания
Хирургия и Реаниматология. Тесты. Методическое пособие

Тестовые задания. Хирургия и Реаниматология.   Профилактика хирургической инфекции. Инфекционная безопасность в работе фельдшера   Обезболивание   Кровотечение и гемостаз   Переливание крови и кровозаменителей, инфузионная терапия   Десмургия   Ведение больных в полеоперационном периоде   Синдром повреждения. Открытые повреждения мягких тканей. Механические повреждения костей, суставов и внутренних органов   …

Планы занятий
Профориентационный тест Л.А. Йовайши на определение склонности человека к тому или иному роду деятельности

ПРОФЕССИЯ – это вид трудовой деятельности человека, который требует определенного уровня знаний, специальных умений, подготовки человека и при этом служит источником дохода. Профессиональная принадлежность – одна из важнейших социальных ролей человека так как, выбирая профессию, человек выбирает себе не только работу, но и определенные нормы, жизненные ценности и образ жизни, …