Л. Н. Толстой.”Исповедь”. “В чём моя вера”

  • От :
  • Категории : Без рубрики

 

Л.Н.Толстой.”Исповедь”. “В чём моя вера”

Л. Н. ТОЛСТОЙ. «Исповедь», «В чём моя вера? »«Богословие» Льва Толстого и христианство». Протоиерей Александр Мень. — Итак, без веры жить нельзя. Религиозная вера ориентирована на высший Смысл бытия. Люди называют его Богом. Он – основа и первопричина всего. Кажется, это и разуму не противоречит… «И стоило мне на мгновение признать это, — удивлялся Толстой, — как тотчас жизнь поднималась во мне, и я чувствовал и возможность, и радость бытия». Однако рационалистическая закваска немедленно заявляла о себе. Разве не известно, что вера «неразумна», что «неразумны и уродливы» её ответы на вечные вопросы, что понятие о Боге – не более чем понятие? И тогда всё вокруг снова умирало и вновь надвигался призрак самоуничтожения. В конце концов эта напряжённая борьба за смысл жизни оказалась не бесплодной.

Выход был найден. Вера была принята как единственное решение. Однако с немалыми оговорками. Толстой желал, чтобы это было ХРИСИАНСТВО. Но получилось нечто иное. Своё, «самодельное»…

… Он продолжает соблюдать посты, ездит в Оптину пустынь, где беседует со старцем Амвросием. Но трещина не уменьшается, а, напротив, скорее превращается в пропасть. Сначала Толстого неприятно поражает государственность Церкви, частое упоминание за богослужением царствующих особ. Затем в нём вспыхивает возмущение против непонятного славянского языка. Но всё это были лишь первые симптомы… Лев Толстой отказался от Церкви, в сущности так и не узнав её. Вникать в дух христианского подвижничества у него не было желания. Уже незадолго до смерти, когда он был у своего соседа по имению Митрофана Лодыженского, выяснилось что ему незнакомо «Добротолюбие», классический памятник православной аскетики. … Но ведь православная мысль не исчерпывалась в то время «присяжным» школьным богословием. Уже были и Чаадаев, и Киреевский, и Хомяков. Ещё в 1875 году Толстой познакомился с Владимиром Соловьёвым – восходящей звездой русской религиозной философии. Он тоже прошёл через неверие и духовный кризис, тоже искал смысл жизни, но исход его поисков был иным. Как и Толстой, он признавал права разума, но разума в гораздо более широком и ёмком смысле. И такой разум привёл его к Церкви. Цель своих трудов Соловьёв определил так: «Оправдать веру наших отцов, возведя её на новую ступень разумного сознания». Разум стал не помехой, а помощником Соловьёва в осмыслении веры. Беседа Толстого и Соловьёва в 1881 году, когда была закончена «Исповедь» и когда Соловьёв работал над «Духовными основами жизни»… В. С. Соловьёв возражал обыкновенно вторым, и нельзя было любоваться его выработанною, строго научною системой возражения. Соловьёв оставался непоколебимым исповедником св. Троицы и, несмотря на свои молодые годы (ему не было тогда ещё и тридцати лет), поражал неумолимою логикою и убедительностью… В первый раз в жизни я увидел Льва Николаевича не торжествующим, не парящим сверху, а останавливаемого в своём натиске… Толстой, разумеется, оставался при своём. Оказалось, что дело вовсе не в разуме, а в воле, её направлении у человека, давно задумавшего создать новую религию. Но по-прежнему он хотел, чтобы она называлась христианской. … Говоря о Нагорной проповеди Иисусовой, которую Толстой считал стержнем Евангелия, Трубецкой справедливо указывал, что она едва ли может характеризоваться как чисто этическая проповедь. Он писал: «Не подлежит никакому сомнению, что Христос не принёс никакого нового метафизического, философского учения. Но в то же время Он едва ли может быть признан «этиком» или «моралистом» в общепринятом смысле слова. Давно замечено, что отдельные нравственные правила Христа хотя и не в такой идеальной полноте и чистоте, находились частью в учении еврейских учителей и пророков, частью в морали языческих философов. … Максим Горький, вспоминая о встрече с Толстым, пишет: «Советовал мне прочитать буддийский катехизис. О Буддизме и Христе говорит он всегда сентиментально; о Христе особенно плохо – ни энтузиазма, ни пафоса нет в словах его и ни единой искры сердечного огня. Думаю, что он считает Христа наивным, достойным сожаления и хотя – иногда – любуется им, но едва ли любит». Эти наблюдения Горького подтверждаются тем, что и как писал сам Толстой о Христе. Поразительно, что он, учивший добру, уважению к человеку, допускал оскорбительные выпады по отношению к Святому и Дорогому для миллионов людей. Такого мы не найдём даже у либеральных протестантов, которые, как и Толстой, считали Христа лишь учителем веры и жизни. … «Учение Христа, — говорил Толстой, — есть учение о сыне человеческом, общем всем людям, то есть об общем всем людям стремлении к благу и об общем всем людям разуме, освещающем человека в этом мире… Прежде и после Христа люди говорили то же самое: то, что в человеке живёт божественный свет, сошедший с неба, и свет этот есть разум, — и что ему одному надо служить и в нём одном искать благо». Всё это мало похоже на Евангелие и тем более на христианство Нового Завета в целом. Это скорее Восток, причём Восток Дальний, Китай, Конфуций, Мен-цзы, Лао-цзы, которых Толстой так ценил. Если и было у толстовской метафизики что-то не от Востока, взято оно было не столько из христианства, сколько у стоиков или морализующих деистов и пантеистов ХУII века. Но строго говоря, ничьим «последователем» Лев Толстой не был. Он был сам по себе. Прочитанное он всегда приводил в согласие со своими идеями. Вот и разрешается маленькая загадка его «Круга чтения»: почему древние китайцы и Марк Аврелий, Кант и Амиель поют у него в унисон, вторя Льву Николаевичу. Неутомимый творец, работник, созидатель целых миров, он словно топором обтёсывал их по своей мерке, как обтёсывал и Евангелие. … Это ли не случайно. Неудача Толстого лишь доказывает, что религии искусственно не создаются, не изобретаются. Хотя Толстой в своём «Ответе Синоду» и обрушился на синодальное «определение», он всё же должен был честно признать его правоту. «То, что я отрёкся от церкви, называющей себя православной, — писал он, — это совершенно справедливо». … Напомним, что ещё прежде, чем в лоне Церкви были написаны четыре Евангелия, она исповедовала Иисуса Христа как высшее самооткровение Бога и Его воли. Бога, постигаемого как личностное Начало. Евангелисты жили этой верой. Между ней и взглядом Толстого, который видел в Христе просто проповедника, учившего «не делать глупостей», компромисс невозможен… В древности у всех народов месть рассматривалась как священный долг. Согласно же Евангелию, величие духа заключается в том, чтобы воздать добром за зло. … Заповедь Иисуса «не судите» относится отнюдь не к юриспруденции, как утверждал Толстой, отвергавший суд, а к мыслям и чувствам личности, к осуждению как нравственному акту. Судопроизводство же по-своему нравственно лишь тогда, когда исходит из незыблемости закона, из правового сознания. Оно имеет дело не столько с внутренним миром человека, с его моралью, сколько с последствиями нравственного зла, проявление которого вынуждено пресекать. Толстой, в сущности, был глубоко прав, называя христианство практическим учением. Кто бы осмелился свести Евангелие к отвлечённой метафизике? То, что человек сделал для другого человека, — он сделал для Бога. Таков Завет Христов, выраженный в 25-й главе Евангелия от Матфея. Прав был Толстой, обличая христиан в забвении важнейших нравственных заповедей Евангелия, которые многим казались неосуществимыми и далёкими от жизни. Прав был он и в том, что настаивал на сближении общественного порядка с христианским идеалом. Пусть религия Толстого объективно не может быть отождествлена с религией Евангелия, остаётся бесспорным вывод, к которому он пришёл, пережив внутренний кризис. Этот вывод гласит: жить без веры нельзя, а вера есть подлинная основа нравственности. . . «И тогда идёт на водопой лев и наполняет своим рыканием пустыню. Ему отвечает жалобный вой зверей, крики ночных птиц и далёкое эхо – пустыня оживает. Так бывало и с этим Львом. Он мог иногда заблуждаться в своём гневном искании истины, но он заставлял работать мысль, нарушал самодовольство молчания, будил окружающих от сна и не давал им утонуть в застое болотного спокойствия». (Кони А. )Л. Толстой «Исповедь». — Помню ещё, когда старший мой брат Дмитрий, будучи в университете, вдруг, с свойственной его натуре страстностью, предался вере и стал ходить ко всем службам, поститься, вести чистую и нравственную жизнь, то мы все и даже старшие, не переставая, поднимали его на смех и прозвали почему-то Ноем. Помню, Мусин-Пушкин, бывший тогда попечителем Казанского университета, звавший нас к себе танцевать, насмешливо уговаривал отказывавшегося брата тем, что и Давид плясал пред ковчегом. (Давид в юности был пастухом, искусным поэтом и музыкантом; по одной из версий, он успокаивал царя Саула игрой на гуслях. Ковчег Завета – ковчег откровения; в нём хранились скрижали или десятословие, данное Богом и служившее выражением его воли. Заветом между Богом и народом израильским. Став царём и завоевав Иерусалим, Давид перенёс туда свою резиденцию и Ковчег Завета). … Люди мне опротивели, и сам себе я опротивел, и я понял, что вера эта – обман. … что я заболел более духовно, чем физически, — бросил всё и поехал в степь к башкирам – дышать воздухом, пить кумыс и жить животною жизнью. (Около двух месяцев он жил в башкирском кочевье на Каралыке Самарской губернии, 1862 год). … начиная думать о том, как я воспитываю детей, я говорил себе: «Зачем? » Или, рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил себе: «А мне что за дело? » Или, думая о той славе, которые приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, — ну и что ж!. . »… Даже узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чём она состояла. Истина была то, что жизнь естьбессмыслица. Жизнь мне опостылила – какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от неё… Мысль о самоубийстве пришла мне так же естестественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести её слишком поспешно в исполнение… При этом, я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая от мужиков; умственно я мог работать по восьми-десяти часов подряд, не испытывая от такого напряжения никаких последствий. И в таком положении я пришёл к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни. Несмотря на то, что я не признавал никакого «кого-то», который бы меня сотворил, эта форма представления, что кто-то надо мной подшутил зло и глупо, произведя меня на свет, была самая естественная мне форма представления. Но есть ли или нет этот кто-нибудь, который смеётся надо мной, мне от этого не легче. Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, что как мог я не понимать этого в самом начале. … Сколько ни говори мне: ты не можешь понять смысла жизни, не думай, живи, — я не могу делать этого, потому что слишком долго делал это прежде. Теперь я не могу не видеть дня и ночи, бегущих и ведущих меня к смерти. Я вижу это только, потому что это одно — истина. Остальное всё – ложь. . . Я искал во всех знаниях и не только не нашёл, но убедился, что все те, которые так же, как и я, искали в знании, точно так же ничего не нашли. И не только не нашли, но ясно признали, что то самое, что приводило меня в отчаяние — бессмыслица жизни, — есть единственное несомненное знание, доступное человеку. … Вопрос состоит в том: «Что выйдет из того, что я делаю нынче, что буду делать завтра, — что выйдет из всей моей жизни? » Иначе выраженный вопрос будет такой: «Зачем мне жить зачем что-нибудь желать, зачем что-нибудь делать? » Ещё иначе выразить вопрос можно так: «Есть ли в моей жизни такой смысл, который не уничтожался бы неизбежно предстоящей мне смертью? »Вообще отношение наук опытных к вопросу жизни может быть выражено так. Вопрос: зачем я живу? — Ответ: в бесконечно большом пространстве, в бесконечно долгое время, бесконечно малые частицы видоизменяются в бесконечной сложности, и когда ты поймёшь законы этих видоизменений, тогда поймёшь, зачем ты живёшь… точно так же не может искренний человек удовлетвориться ответом: изучи жизнь всего человечества, которого ни начала, ни конца мы не можем знать и малой части которого мы не знаем, и тогда ты поймешь свою жизнь. … И философия не только не отвечает, а сама только это и спрашивает. И если она – истинная философия, то вся её работа только в том и состоит, чтоб ясно поставить этот вопрос. И если она твёрдо держится своей задачи, то она и не может отвечать иначе на вопрос: «что такое я и весь мир? »- «всё и ничто»; а на вопрос: «зачем существует мир и зачем существую я? »- «не знаю»… «Какой смысл моей жизни? »- Никакого. Или: «Что выйдет из моей жизни? »- Ничего. Или: «Зачем существует всё то, что существует, и зачем я существую? » Затем, что существует. «Мы приближаемся к истине только настолько, насколько мы удаляемся от жизни, — говорит Сократ, готовясь к смерти. К чему мы, любящие истину, стремимся к жизни? К тому, чтоб освободиться от тела и от всего зла, вытекающего из жизни тела. Если так, то как же нам не радоваться, когда смерть приходит к нам? »

… И оглянулся я, чтобы взглянуть на мудрость, и безумие, и глупость. Но узнал я, что одна участь постигает их всех. И сказал я в сердце своём: и меня постигнет та же участь, как и глупого, — к чему же я сделался очень мудрым? И сказал я в сердце моем, что и это – суета. Потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни всё будет забыто, и, увы, мудрый умирает наравне с глупым! (Нет, а как же Сократа и других мудрых премудрых – Конфуция того же то и дело поминает он и ссылается на их мудрые высказывания? -моё прим. )

«Жить с сознанием неизбежности страданий, ослабления, старости и смерти нельзя – надо освободить себя от жизни, от всякой возможности жизни», — говорит Будда. Обманывать себя нельзя. Всё – суета. Счастлив, кто не родился, смерть лучше жизни; надо избавиться от неё. Я нашёл, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся. Первый: — неведение (я записываю в сокр. виде). Чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица.

Второй: — это выход эпикурейства… зная безнадёжность жизни, пользоваться всеми доступными благами (дарами природы, как Сергей Борзов в каждом письме это вставляет). Ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твоё… Наслаждайся жизнью с женщиною… Этого придерживается большинство людей нашего круга…

Третий: –это есть сила и энергия. Поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить её. И людей из нашего круга становится всё больше и больше. Я видел, что это самый достойный выход, и хотел поступить так. Четвёртый выход – жить в положении Соломона, Шопенгауэра знать, что жизнь есть глупая шутка, и всё-таки жить, умываться, одеваться, обедать, говорить и даже книжки писать. Это было для меня отвратительно, мучительно, но я оставался в этом положении. Теперь я вижу, что если я не убил себя, то причиной тому было смутное сознание несправедливости моих мыслей. Как ни убедителен и несомненен казался мне ход моей мысли и мыслей мудрых, приведших нас к признанию бессмыслицы жизни, вомне оставалось неясное сомнение в истинности исходной точки моего рассуждения. Оно было такое: Я, мой разум признали, что жизнь неразумна. Если нет высшего разума (а его нет, и ничто доказать его не может), то разум есть творец жизни для меня. Не было бы разума, не было бы для меня и жизни. Как же этот разум отрицает жизнь, когда он сам творец жизни? Или, с другой стороны: если бы не было жизни, не было бы и моего разума, — стало быть, разум есть сын жизни. Жизнь есть всё. Разум есть плод жизни, и разум этот отрицает саму жизнь. Я чувствовал, что тут что-то неладно. Жизнь есть бессмысленное зло, это несомненно, говорил я себе. Но я жил, живу ещё, и жило и живёт всё человечество. Какже так? Зачем же оно живёт, когда может не жить? Что ж, я один с Шопенгауэром так умён, что понял бессмысленность и зло жизни? И мне приходило в голову: а что, как я чего-нибудь ещё не знаю? Ведь точно так поступает незнание. Незнание ведь всегда это самое говорит. Когда оно не знает чего-нибудь, оно говорит, что глупо то, чего оно не знает. … Ведь наша мудрость, как ни несомненно верна она, не дала нам знания смысла нашей жизни. Всё же человечество, делающее жизнь, миллионы – не сомневаются в смысле жизни. «Тут что-то не так, — говорил я себе. — Где-нибудь я ошибся». Но в чём была ошибка, я никак не мог найти. Как ни странно, ни неимоверно непонятно кажется мне теперь то, как мог я, рассуждая про жизнь, просмотреть окружавшую со всех сторон жизнь человечества, как я мог до такой степени смешно заблуждаться, чтобы думать, что жизнь моя с Соломоном и Шопенгауэром есть настоящая, нормальная жизнь, а жизнь миллиардов есть не стоящее внимания обстоятельство, как ни странно мне это теперь, я вижу, что это было так. Разумное знание в лице учёных и мудрых отрицает смысл жизни, а огромные массы людей, всё человечество – признают этот смысл в неразумном знании. И это неразумное знание есть вера, та самая, которую я не мог отринуть. Это Бог 1 и 3, это творение в 6 дней, дьяволы и ангелы и всё то, чего я не могу принять, пока я не сошёл с ума. По вере выходило, что для того, чтобы понять смысл жизни, я должен отречься от разума, того самого, для которого нужен смысл. Вопрос был тот: зачем мне жить, то есть что выйдет настоящего, не уничтожающегося из моей призрачной, уничтожающейся жизни, какой смысл имеет моё конечное существование в этом бесконечном мире? И чтоб ответить на этот вопрос, я изучил жизнь. Вся неразумность веры оставалась для меня та же, как и прежде, но я не мог не признать того, что она одна даёт человечеству ответы на вопросы жизни и, вследствие того, возможность жить. Я начал понимать, что в ответах, даваемых верою, хранится глубочайшая мудрость человечества, и что я не имел права отрицать их на основании разума, и что, главное, ответы эти одни отвечают на вопрос жизни. … но меня оттолкнуло то, что жизнь этих людей была та же, как и моя, с тою только разницей, что она не соответствовала тем самым началам, которые они излагали в своём вероучении. Я ясно чувствовал, что они обманывают себя и что у них так же как у меня, нет другого смысла жизни, как того, чтобы жить, пока живётся, и брать всё, что может взять рука. Я видел это по тому, что если б у них был тот смысл, при котором уничтожается страх лишений, страданий и смерти, то они бы не боялись их. А они, эти верующие нашего круга, точно так же, как и я, жили в избытке, старались увеличить или сохранить его, боялись лишений, страданий, смерти, и так же, как и я и все мы, неверующие, жили, удовлетворяя похотям, жили так же дурно, если не хуже, чем неверующие. Никакие рассуждения не могли убедить меня в истинности их веры. Только действия такие, которые бы показывали, что у них есть смысл жизни, при котором страшные мне нищета, болезнь, смерть не страшны им, могли бы убедить меня. Я понял, что эта вера годится, может быть, хоть не для утешения, а для некоторого рассеяния раскаивающемуся Соломону на смертном одре, но она не может годиться для огромного большинства человечества, которое призвано не потешаться, пользуясь трудами других, а творить жизнь. Для того, чтобы всё человечество могло жить, для того, чтоб оно продолжало жить, придавая ей смысл, у них, у этих миллиардов, должно быть другое, настоящее знание веры. Ведь не то, что мы с Соломоном и Шопенгауэром не убили себя, не это убедило меня в существовании веры, а то, что жили эти миллиарды и живут и нас с Соломономи вынесли на своих волнах жизни. … суеверия же верующих из трудового народа были до такой степени связаны с их жизнью, что нельзя было себе представить их жизни без этих суеверий, — они были необходимым условием их жизни. Вся жизнь верующих нашего круга была противоречием их вере, а вся жизнь людей верующих и трудящихся была подтверждением того смысла жизни, который давалознание веры. … В противуположность того, что я видел в нашем кругу, где вся жизнь проходит в праздности, потехах и недовольстве жизнью, я видел, что вся жизнь этих людей (простых) проходила в тяжёлом труде и они были меньше недовольны жизнью, чем богатые. В противуположность тому, что люди нашего круга противились и негодовали на судьбу за лишения и страдания, эти люди принимали болезни и горести без всякого недоумения, противления, а с спокойною и твёрдою уверенностью в том, что всё это должно быть и не может быть иначе, что всё это –добро.

(

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Планы мероприятий
Игра викторина по ЭКОЛОГИИ-10 класс

  Цель игры «Викторина по экологии» : углубить экологические знания Весь класс разбит на четыре команды по 6 человек. Время обдумывания ответа -1 минута. Ведущий читает высказывания великих людей с паузами , там , где пропущены слова. Команды должны вставить эти слова «Оценивать … только по стоимости её материальных богатств- …

Задания
Хирургия и Реаниматология. Тесты. Методическое пособие

Тестовые задания. Хирургия и Реаниматология.   Профилактика хирургической инфекции. Инфекционная безопасность в работе фельдшера   Обезболивание   Кровотечение и гемостаз   Переливание крови и кровозаменителей, инфузионная терапия   Десмургия   Ведение больных в полеоперационном периоде   Синдром повреждения. Открытые повреждения мягких тканей. Механические повреждения костей, суставов и внутренних органов   …

Планы занятий
Профориентационный тест Л.А. Йовайши на определение склонности человека к тому или иному роду деятельности

ПРОФЕССИЯ – это вид трудовой деятельности человека, который требует определенного уровня знаний, специальных умений, подготовки человека и при этом служит источником дохода. Профессиональная принадлежность – одна из важнейших социальных ролей человека так как, выбирая профессию, человек выбирает себе не только работу, но и определенные нормы, жизненные ценности и образ жизни, …