Святитель Николай Сербский (Велимирович) кассиана повесть о христианской любви Введение

Святитель Николай Сербский (Велимирович)
КАССИАНА
Повесть о христианской любви
Введение
Тихим теплым весенним днем, накануне Пасхи, три открытых фиакра ехали из Сараева в монастырь Милешево. Путниками были знатные сербы из Сараево, давшие во время Первой мировой войны обет Богу: в случае победы Сербии над Австрией поехать в этот монастырь, и там, над гробом Святого Саввы (1), принести благодарность Господу. Это были люди знатные и уважаемые, которые с приходом сербского войска в Сараево были освобождены из тюрьмы, пережив многие сотни своих православных братьев из Боснии, закончивших жизнь страданием и мученичеством за свою веру и свободу.
Всего их было двенадцать, а среди них — четыре женщины. Мы не будем называть их всех, кроме трех самых известных. Одним из них был Павле Сарайлия, сын знаменитого Иова Сарайлии, торговца шелками и тканями, вторым — доктор Петар Сумрак, старый сараевский врач, а третьим Марко Кнежев, государственный служащий и благотворитель.Путь был долгим и утомительным, им еще предстояло провести два дня в дороге, ночуя в монастырских гостиницах, и лишь только на третий день, к вечеру, достигнуть монастыря Милешево.К вечеру второго дня приехали они в городок Прибой, и отправились в ближайший монастырь Банья, в гостиницу. В непосредственной близости от этого монастыря, задужбины (серб. – монастырь или храм, воздвигнутый во спасение души. – Прим. пер.) сербского короля Уроша (XIII век), находится горячий источник с лечебной водой. Путники помолились Богу в храме, искупались в чудотворном источнике, и в добром расположении духа начали, вернее, продолжили свой разговор.Когда упомянутая троица устроилась за одним столом, Павле Сарайлия сказал:— Господа, я должен открыть вам одну тайну до того момента, как мы приедем в Милешево. У нас всех одна цель в этом паломничестве — исполнить обет, данный во время пережитых в эту войну ужасов, и принести благодарность Господу Богу за дарованную нам свободу. Но у меня есть еще особое дело, которое завещал мне исполнить мой покойный отец. Всем вам, как и всему Сараеву, известно имя монахини Кассианы, иначе прозванной горбатой Юлией. Отец мой, который был близким другом ее отца, оставил мне эту рукопись о горбатой Юлии, и перед смертью завещал, чтобы я, когда будет на то возможность, отвез ее в монастырь Милешево, и там присоединил к некоему писанию отца Каллистрата, духовника нашего дома. Ко сну отходить еще рано, и, если хотите, я прочту вам рукопись моего отца.
— Хотим, хотим, — ответили остальные.
Тогда Павле извлек из своей сумки необычную рукопись на пожелтевшей от времени бумаге и начал читать.На заглавном листе было написано: «Повесть о дочери друга моего детства, ныне покойного Никифора Милича, бывшего сараевского помещика, и о великом старце-духовнике и друге моем, отце Каллистрате, игумене монастыря Милешево. Запрещаю объявлять это до моей смерти и завершения австрийского владычества над Боснией, которые, с Божией помощью, последуют вскоре, одно за другим. Это завещание моему сыну Павле или его потомкам».Прочтя заглавие, Павле объяснил:— Необходимо знать, господа, что мой отец имел дар слова и написал много статей и стихов для «Босанской виллы». Никифор Милич был его лучшим другом. А игумен Каллистрат останавливался у нас, когда приезжал в Сараево. Я его едва помню. Помню, как ребенком я целовал его руку, а он меня ласкал и благословлял. Горбатую Юлию, когда она еще жила в Сараево, я не помню, но хорошо помню монахиню Кассиану. Два или три раза приезжала она в Сараево и посещала нас. А теперь слушайте, что мой отец пишет о ней.

Соловьи уже совершили свое всенощное славословие Творцу, когда огромное солнце начало всходить на востоке. Громадное солнце, божество всех языческих религий, появилось, подобно большому медному кругу, из-за Куюнджи махалы (квартал ремесленников, медников и серебрянников), чтобы своим чередом продолжить этот гимн Богу.Но если ты, прекрасное солнце Божие, думаешь, что ты ранее всех поднялось в Сараево, то ты ошибаешься. Еще ранее тебя отец Каллистрат прославлял своего Творца, стоя перед иконами и читая причастные молитвы перед Литургией. Он еще не закончил чтения, как кто-то ударил кольцом в ворота.Привыкнув, по монастырскому обычаю, что посетитель перед воротами произносит: «Господи, Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас», он подождал, надеясь услышать эти слова, чтобы ответить «Аминь». Но когда стук продолжился, он спросил:— Кто это?— Я, святый отче, открой мне. Какой-то женский голос. Каллистрат перекрестился и отворил ворота.Перед ним стояло некое женское существо, маленькое и горбатое, страшно горбатое. Молодая женщина, богато одетая, повязанная пестрым платком. Но горб, горб был всего заметнее на ней, как будто горб носил ее, а не она горб.— Доброе утро, отче. Простите, что так рано вас беспокою, но это необходимо.Подойдя и небрежно поцеловав руку духовника, она продолжала:— Сегодня, после святой службы вы будете венчать одну пару, не правда ли?—Да, — ответил священник. — Я еще не видел их, но мне сказано было их обвенчать.
Тогда молодая женщина вынула из-под одежды пистолет, показала его духовнику и выкрикнула:
— Я пришла сказать вам, что когда вы будете венчать их перед алтарем, я убью жениха. Он обручен со мной, а венчается сегодня с другой. Не удивляйтесь. Горбатая и уродливая Юлия совершит это, хотя бы и ее жизнь после того прекратилась.— Но, дочь моя, — начал Каллистрат, — это храм, венчание назначено, и в церкви уже было три оглашения, а митрополит дал распоряжение, чтобы я приехал из Милешево и заменил больного приходского священника. Я ничего не знал о препятствиях. Почему ты раньше не протестовала, когда священник спрашивал в церкви, имеет ли кто что-нибудь против этого брака?Женщина ответила с яростью:— Напрасны мои протесты. Двое меня обманули, и я протестовала безуспешно. Это третий. Теперь я буду протестовать не женскими речами и слезами, а вот этим пистолетом.
И глаза ее засверкали, как у львицы.
Смущенный и взволнованный милешевский монах растерялся, но, собравшись с мыслями, сказал:— Сядь, дочь моя золотая, сядь сюда и расскажи мне свою историю.Девушка порывисто села на диван и начала рассказывать:— Долгая повесть жизни моей, но я кратко расскажу ее. Мои родители умер ли, и все свое имение оставили мне. Это большое имение: земля, лес, дома, и магазины, и деньги. Но на что мне все это, когда я так горбата, как никто на свете! Более похожа на верблюда, чем на человеческое существо.Тут девушка всхлипнула, но сдержала слезы и продолжила:— Зная, как я горбата и уродлива, я было уже примирилась со своей горькой судьбой и решила никогда не выходить замуж, даже если бы и нашелся кто-то, кто предложил мне это. Но нашелся один человек-изверг, который скрестил свой путь с моим. Он работал в торговле у моего отца, а отец прогнал его из-за пьянства. Начал он говорить мне ласковые слова, как будто какой-то красавице. О, какое у тебя ангельское лицо! Как дивны твои голубые очи, как два Божиих неба! Как нежны твои руки, как весенние тюльпаны! Как густа твоя русая коса! И подобные этому глупые ласки без конца, и так день за днем.Старый монах внимательно посмотрел в лицо девушки и согласился с тем, что ее неверный жених нисколько не преувеличивал, говоря о красоте ее лица. Но страшный горб портил все и был похож на сучковатое дерево, из которого, как из кривой рамы, сияло ее лицо.— Знала я, что это только ласковые слова, но они льстили мне. Всем же хочется ласки, и людям точно так же, как и лошадям, и псам. А особенно мне, отвергнутой, уродливой сиротине. И когда он посватался за меня, я согласилась. От того времени, в течение трех месяцев, я давала ему деньги, когда он просил и когда не просил. Внезапно он изчез из Сараево. Потом я услышала, что он женился где-то в Австрии на какой-то разведенной. Пусть это не будет ему на счастье… Вторым был один студент-медик из Бока Которска, которого я содержала до того времени, пока он не стал врачом.Я проводила лето в Приморье и часто приезжала домой к его родителям возле Херцега Нового. Им я также много помогала: дом поправила, долги отдала, скотину купила и сделала много подарков. Когда он закончил учебу, решили мы обвенчаться в одном знаменитом сербском монастыре Савина. В назначенный день я пришла в церковь вместе с няней, старой прислужницей нашей, которая жила в нашем доме еще до моего рождения и заменила мне мою покойную мать. Но, увы, мы-то пришли, а он не пришел! Священник распросил людей и узнал, что в прошлую ночь он отъехал неизвестно куда, а родителям велел в церковь не приходить. «Такого еще в этом монастыре не случалось!», — воскликнул духовник, закрыл лицо руками и в великом смущении удалился от нас. А я три дня проплакала на плече моей милой няни, покуда не выплакала и последней слезы из моего сердца. (Когда Павле Сарайлия читал эту повесть о бокешевском враче, доктор Сумрак закрыл голову руками и громко всхлипнул, но присутствующие приписали это его жалостливому сердцу).— Вы торопитесь, отче? — спросила девушка.— Нет, нет. Я внимательно слушаю, — ответил отец Каллистрат. — До Литургии у нас еще целых два часа.— Спасибо вам, сейчас я закончу. После этих двух печальных случаев я стала ненавидеть всех мужчин как обманщиков и лицемеров. И я дала няне слово, что больше не помыслю о браке, даже если совершится чудо и царский сын посватается за меня. Но, к несчастью, случилось еще одно искушение, я поверила и третьему. Сосед, хозяйский сын, с которым я вместе росла и ходила в церковную школу, начал за мною ухаживать. Я его решительно отвергла вначале. Знала его хорошо. Все Сараево его знало. Он больше любил дружить с турками, чем с сербами. Ибрагим, сын хаджи (мусульманский священник) из мечети Бега (большая мечеть в Сараево), был его наилучшим другом в пьянстве и в карточных играх. Эти двое были побратимы, да еще и зареклись, что один у другого будет главным сватом на свадьбе. Когда случался какой-нибудь скандал в Сараево, всем было ясно, что здесь замешаны Буле и Ибрагим. Их соединяли трактиры и разгул, а не крест и не полумесяц. Я его, отче, решительно отвергла. Знала, что он мошенник и картежник. Он и сам говорил, что мог бы за ночь проиграть все Сараево и две деревни впридачу. Чувствовала я, что он меня не любит, но сама сильно влюбилась в него. Ночи он проводил за картами. Попросил он, чтобы я переписала на него один магазин. Я сразу это сделала. Он продал магазин и откупился от тюрьмы. Я была так одурманена, что все имение отдала бы ему, если бы он потребовал. А он и не стеснялся просить всякий день. Наконец-то я поняла, что он обманщик. А сегодня, смотрите, он венчается с другой. Но я даю вам слово, что живым он не снимет венец с головы. Убью его в церкви, чтобы все Сараево содрогнулось, и все соблазнительницы устрашились. Да и чтобы… чтобы этот ваш Бог образумился и не омрачал этот мир, творя мошенников и жуликов.— Дочь моя, — воскликнул Каллистрат, — ты богохульствуешь. Чем виноват Бог?— Я больше не верю в существование доброго Бога. Существует только некий злой Бог, который помогает попиранию добра и процветанию зла. Когда-то я всем сердцем верила в доброго Бога и молилась, и пела в церковном хоре. Но человеческая неправда отвратила меня и от Церкви, и от Бога. Потому сегодня я хочу призвать к ответу этого Бога правды, и совершить праведную месть, и в вашей церкви пролить нечистую кровь этого обманщика. Я хочу отомстить и за себя, горбатую Юлию, и за всех горбатых девушек, чье горе усугубляют бессовестные люди.
— Умолкни и не богохульствуй более! — воскликнул духовник. — Существует добрый Бог правды, в которого ты истинно веровала, как и твои родители, доколе не попала в сатанинские сети. Существует Бог, но существует и сатана, противник Божий. Бог дал людям свободу, что бы следовать либо за Ним, либо за Его противником. Благой, праведный Бог не виновен в том, что твои женихи впряглись в сатанинский ярем, ни в том, что ты легкомысленно водила с ними дружбу и влюблялась в них. Ты же покайся за богохульные речи, которые произносила в святой день, передо мною, старым слугой Божиим.
— Не покаюсь и не откажусь. Сегодня я хочу быть богом над жизнью этого злодея и — моей. Простите меня, отче, за беспокойство.Она поклонилась и вышла.Каллистрат быстро написал записку и послал молодым, что не сможет их сегодня венчать. Юлия об этом ничего не знала.

Когда клепала (доска, по которой бьют колотушкой – Прим. пер.) христианских церквей пробили вечерню (при турках нельзя было открыто звонить в колокола), а хаджи с минаретов прокричали актам (Призыв к вечерней молитве – Прим. пер.), старец Каллистрат поспешил в старую сербскую церковь. Распутный город Сараево шел тогда играть и веселиться. И так будет продолжаться для отцов до полуночи, а для сыновей — до зари.Для отца Каллистрата все это значило не более, чем стрекотание сверчков или уханье совы в ночи, — все эти городские игры и веселье. Он не одобрял и не осуждал такой жизни. «Существует два жизненных пути, — говорил он, — один путь мирской, а другой — монашеский. Те, которые идут мирским путем, не давали обетов в том, что они пойдут этим путем до смерти, а монахи дали обет идти предписанным монашеским путем до смерти. Потому мирские люди, когда испытывают разочарования на этом скользком пути, могут покаяться и выйти на лучшую дорогу, ведущую в жизнь вечную. Монахи же не могут испытывать разочарований или менять свой путь. Они могут только падать и вставать, снова падать и опять подниматься на этом пути». Так он думал, так и говорил.Для него не существовало ни Сараево, ни Стамбула, ни земного Иерусалима, ни целого мира. Он носил в себе свой мир, бесконечно удаленный от мира сего, и свою музыку, неслышимую симфонию ангельских существ. Уже пятьдесят лет он подвизался в Милешево. По утрам и вечерам кадил он перед иконами и фресками святителей, постников, мучеников и ангелов Божиих. И они стали для него ближе, чем живые люди, с которыми он общался как с тенями. Для него реальностью было то, что изображалось на иконах и фресках, а символичным и обманчивым, как тень, то, что в виде плоти и крови, замотанное в одежды, двигалось около него, или входило и выходило из церкви. Умерших он почитал истинными своими друзьями, живых — относительными. Но зато любовь его к живым людям была безгранична — ради Христа и ради жизни вечной. Всякий раз, входя в алтарь, он останавливался перед огромной фреской Святого Саввы и задумывался. О чем он думал? «Вот, — как бы говорил он, — ты, святый отче, в твои семнадцать лет оставил этот суетный мир и прилепился к Тому, Который сотворил нас по любви, и с любовью ожидает нашего обращения. А я пришел в двадцать семь лет. Ты — как князь, а я как простолюдин. Помоги мне, чтобы в Небесном Царстве моя глава поместилась близ твоих ног».Между тем, хотя Каллистрат и происходил из простой семьи ремесленника, он вовсе не был человеком простым. Отец его был портным в Сьeницe, а сам он закончил семинарию и высшую богословскую школу в Афинах. Он говорил по-гречески так же свободно, как по-сербски. Дважды ему предлагали архиерейский сан, но он вежливо отказывался. И за это он был еще более почитаем не только в Полимле, но и в Герцеговине, и в Боснии. Его чтили как чудотворца и христиане, и даже мусульмане, ибо многие больные исцелялись, а безумные приходили в разум по его молитвам. Епископы ездили к нему на исповедь. Как-то один епископ его спросил: «Что важнее всего для священника?» Он ответил: «Важнее всего общаться, прежде всего, с Царем, потом с царскими придворными вельможами, а затем уже с царскими слугами». Царем же он называл Христа, царскими придворными — святых, а царскими слугами — людей этого мира. Ибо, говорил он, те, которые общаются только со слугами, не взирая на Царя, вызывают Его гнев.Старца Каллистрата нисколько не интересовало ни Сараево, ни какой бы то ни было другой человеческий муравейник. Лишь послушание своему архиерею привело его в Сараево. Но приходское служение он совершал с горячей ревностью и служил не людям, а Богу. Несмотря на то, что духом пребывал он в заоблачных высотах, с этих высот он легче проникал в людей и обстоятельства, легче понимал человеческие нужды и правильнее лечил их. Случай с горбатой Юлией не смутил его, но опечалил и навел на глубокие размышления.Кто может понять ход мысли истинного монаха? Это не мысли мирянина, которые, подобно бабочке, перелетают с предмета на предмет, с образа на образ, с одного ощущения на другое. Нет, не таковы мысли истинного монаха. Они много проще. Начиная думать о земном, он сразу поднимает мысленный взор к небесному миру, чтобы через этот небесный бинокль глядеть на землю, и небесным фонарем освещать людей и события на земле. Иначе говоря, он не может и помыслить без молитвы. Не может монах в размышлениях о характерах людей и о присходящем среди людей не соединить в единую мысль небесное и земное. Поэтому все монашеские размышления — молитвенные размышления — небесно-земные. Такими мыслями были и мысли милешевского старца-монаха.После долгих размышлений о случае с горбатой Юлией он сказал вслух:— Нет, нет, своими силами я не смогу помочь ей. Хуже всего то, что она потеряла веру, и даже стала цинично хулить Бога. Если она не осознает этого, но как безбожница убьет этого несчастного, а потом и себя, то этим она еще может спасти его от ада, но себя погубит навеки. Здесь я не могу помочь ей, но только Ты, всевышний Боже.Сказав это, старец взял Псалтирь и начал читать. После всякой кафизмы — а Псалтирь поделена на двадцать кафизм — он опускался на колени и произносил свои молитвы исключительно «за рабу Божию, грешную Иулиану». Молитвы эти изливались из самого старческого сердца и орошались слезами. После первой кафизмы он вознес Богу следующую молитву:— Господи, великий и страшный, наказующий и милующий, дабы этим наказанием или помилованием спасти людей, спаси грешную рабу Твою Иулиану. Отгони от нее сатану, который омрачил ее ум в отношении Тебя, Того, Которого благословляет все ангельское воинство. Ибо не может чистый и здравый ум отрицать или хулить Тебя, но только омраченный. Даже великое солнце покрывается мраком, когда месяц встает между ним и землею. Так и мрачный сатана встал между ее душой и Тобою, и душа ее находится во мраке, в котором она Тебя не видит. Щедрый, милостивый, многомилостивый, долготерпеливый Господи, смилуйся над рабой Твоей Иулианой. Просвети ум ее, умири сердце ее. Озари ее Духом Твоим Святым, дабы в покаянии познала она и прославила Тебя, единого истинного Бога и Спаса нашего… Такие и подобные молитвы возносил старый духовник за Иулиану после всякой кафизмы. Завершив чтение Псалтири, он прочел еще и покаянный канон Пресвятой Деве Богородице.Сараевские петухи на многочисленных огородах пропели зарю, когда усталый молитвенник опустился на постель.

Оцените статью
Добавить комментарий