Собрание сочинений•том IV герменевтика и теория литературы перевод с немецкого под редакцией в. В. Бибихина и Н. С. Плотникова

ВИЛЬГЕЛЬМ ДИЛЬТЕЙСОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ•ТОМ IVГЕРМЕНЕВТИКАИ ТЕОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО ПОД РЕДАКЦИЕЙВ. В. Бибихина и Н. С. Плотникова
ДОМ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ КНИГИ МОСКВА 2001

В одном из прежних своих трудов2 я обсуждал изображение индивидуа-ции в человеческом мире — как творится оно искусством, в особенно­сти же поэзией. Теперь же перед нами встает вопрос о научном позна­нии отдельных лиц и даже великих форм единичного человеческого существования вообще. Возможно ли такое познание и какие средства имеются у нас для его достижения?
Вопрос огромного значения. Мы действуем, и это уже предполагает разумение других лиц, а человеческое счастье возникает по большей части оттого, что мы прочувствуем душевные состояния других; вся филология и история зиждется на той предпосылке, что подобное ра­зумение неповторимого может быть возвышено до объективности. Все историческое знание, возводимое на таком основании, позволяет со­временному человеку обладать в себе, как настоящим, всем прошлым человечества: возвышаясь над любыми ограничениями современной культуры, он смотрит на прошлые культуры, вбирая в себя их силу и наслаждаясь их чарами; великое умножение счастья воспроисходит отсюда. И если систематические науки о духе выводят из такого объек­тивного постижения единичного всеобщие закономерные отношения и общие взаимосвязи, то все же и для них основу составляют процессы разумения и экзегезы. Вот почему науки эти не менее истории зависят, что до их надежности, от возможности возвысить разумение единич­ного до общезначимости. Так что у врат наук о духе нас встречает про­блема, свойственная им в отличие от любого познания природы.
Конечно у наук о духе есть преимущество перед любым познанием природы: их предмет — это не данные в чувствах явления, не простое
Это эссе впервые опубликовано в Festschrift: Philosophische Abhandlungen,
Christoph Sigwart zu seinem 70. Geburtstag 28 März 1900 gewidmet, Tübin­
gen 1900, S. 185-202. Перепечатка: W. Dilthey, Gesammelte Schriften, Bd. V, S.
317-338. (
Имеется в виду эссе Die Kunst als erste Darstellung der menschlichgeschicht­lichen Welt in ihrer Individuation в сборнике: Beiträge zum Studium der Indi­vidualität (1895-1896). Перепечатка: W. Dilthey, Gesammelte Schriften, Bd. V, S. 273-303.
237
отражение чего-либо действительного в сознании, но)сама непосредст­венная внутренняя реальность, причем как взаимосвязь, переживаемая изнутри.1 Однако уже вследствие способа данности этой действитель­ности во внутреннем опыте для ее объективного постижения возникают немалые трудности. Сейчас не станем обсуждать их. Кроме того, внут­ренний опыт, в каком я осознаю свои собственные состояния, все же никогда не может довести до моего сознания мою же собственную ин­дивидуальность. Лишь сравнивая себя с другими, я постигаю в опыте индивидуальное в самом же себе; только теперь я сознаю то в своем индивидуальном существовании, что отклоняется от других, и Гёте следовательно прав, когда полагает, что нам лишь с большим трудом дается это самое важное во всем нашем опыте и что наше усмотрение меры, природы и пределов наших сил всегда лишь крайне несовер­шенно. Чужое же существование дается нам первым делом в чувствен­ных фактах, жестах, звуках, действиях, что приходят извне. Лишь в процессе воссоздания того, что в виде отдельных знаков замечается на­шими чувствами, мы восполняем это внутреннее. Все — материю, струк­туру, самые индивидуальные черты этого дополняемого — мы вынуж­дены переносить сюда изнутри собственной жизненности. Так как же индивидуально сложенное сознание может путем такого воспроизве­дения доводить до объективного познания чужую, совершенно иначе устроенную индивидуальность? Что это за процесс, который как нечто столь чужеродное занимает свое место среди иных процессов позна­ния?
Процесс распознавания внутреннего по знакам, даваемым нам чув­ствами извне, мы называем разумением. Таково словоупотребление, а твердая психологическая терминология, в какой мы так нуждаемся, мо­жет быть достигнута лишь тогда, когда всякое выражение, четко отпе­чатлевшееся и ясно и практично ограниченное со всех сторон, будет однообразно фиксироваться всеми авторами. Разумение природы — interpretatio naturae — это образное выражение. Однако и постижение своих собственных состояний мы лишь в переносном смысле именуем S разумением. Правда, иной раз я говорю: не понимаю, как мог я так по­ступить, сам себя не понимаю, не разумею. Этим я хочу сказать, что такое-то проявление моей сущности, выступившее в чувственном мире, предстает передо мной как проявление кого-то чужого и что я не в со­стоянии интерпретировать его как таковое, или же в ином случае я хочу сказать, что очутился в состоянии, какому дивлюсь как чужому. Так что, согласно изложенному, разумением мы называем процесс, в
238котором на основании чувственно данных знаков мы познаем нечто психическое, выражением чего эти знаки служат.Такое разумение простирается от понимания младенческого лепета до постижения «Гамлета» или «Критики чистого разума». Один и тот же человеческий дух, нуждающийся в экзегезе, обращается к нам в кам­нях, мраморе, музыкально оформленных звуках, в жестах, словах и письменах, в действиях, хозяйственных уставах и укладах. Причем процесс разумения во всех случаях, где только определяется он общи­ми условиями и средствами такого способа познания, обязан обладать и общими признаками. Он остается все тем же в своих основных чер­тах. Если, к примеру, я намереваюсь уразумевать Леонардо, то тут взаимодействует интерпретация действий, картин, полотен, письмен­ных сочинений, причем в процессе гомогенном, едином.
Разумение отличается разными степенями. Таковые первым делом обуславливаются интересом. Если интерес ограничен, таким же будет и разумение. С каким нетерпением следуем мы, бывает, за какой-нибудь дискуссией; мы держимся в ней лишь какого-то одного ставшего важ­ным для нас пункта, а внутренней жизнью говорящего не интересуемся. В иных же случаях мы всеми силами стремимся проникнуть во внут­ренний мир говорящего, следя за каждым выражением его лица, за всяким его словом. Но даже и самое напряженное внимание обратится в многоискусный процесс, достигающий контролируемой степени объ­ективности, лишь при условии, что известное жизненное проявление зафиксировано, а потому мы можем снова и снова обращаться к нему. Такое искусное разумение длительно фиксируемых жизненных проявлений мы называем экзегезой или интерпретацией. В этом смысле бывает искусство экзегезы, предметом которого выступают скульптуры или картины, и уже Фридрих Август Вольф3 выдвинул требование археологической герменевтики и критики. Велькер4 высказался в ее пользу, а Преллер пытался провести в жизнь. Однако уже Преллер5 подчеркивает, что интерпретация безъязыких созданий зависит от объяснений, даваемых в литературе.
Фридрих Август Вольф (1759-1824), античник, всвоих Prolegomena ad Ho-merum (1795) основавший немецкую школу классической филологии как науку.
Карл Теодор Велькер (1790-1869), законовед и политик. " Людвиг Преллер (1809-1861), немецкий филолог и историк.239
В том-то и заключено неизмеримое значение литературы для разу­мения духовной жизни и истории, чтолишь в языке человеческое внутреннее обретает свое полное, исчерпывающее, объективно уразу­меваемое выражение. Так что самый центральный пункт искусства разумения — это экзегеза или интерпретация сохраняющихся в письменном виде следов человеческого существования. ‘
Исходной точкой для филологии и стала экзегеза и неразрывно свя­занная с нею критическая обработка таких следов. Филология в самом своем существе и есть личное искусство, виртуозность в обработке всего письменно сохранившегося, и всякая иная интерпретация памятников или иных действий, сообщаемых исторической традицией, может процве­тать лишь в связи с таким искусством и его результатами. Мы можем заблуждаться относительно движущих причин поступков исторических личностей, сами действующие в истории личности могут проливать на них обманчивый свет. Но творение великого поэта или первооткрыва­теля, религиозного гения или же подлинного философа может быть лишь истинным выражением его душевной жизни; в человеческом об­ществе, полном лжи, такое творение — вечно истинно, и оно, в отличие от любого иного проявления в фиксируемых знаках, доступно полной и объективной интерпретации, и более того — оно впервые проливает сззет на иные художественные памятники эпохи, на исторические дея­ния своих современников.
Такое искусство интерпретации развивалось столь же постепенно, закономерно и медленно, что, к примеру, и вопрошание природы пу­тем эксперимента. Оно возникло и сохранялось в личной гениальной виртуозности филолога. И, что совершенно естественно, оно преиму­щественно и передается благодаря личному соприкосновению с вели­ким виртуозом экзегезы или же его творчеством. Одновременно же всякое искусство поступает согласно правилам. Правила учат преодоле­вать трудности. Поэтому из искусства экзегезы рано сложилось изложе­ние его правил. А из спора между такими правилами, из борьбы разных направлений относительно экзегезы жизненно важных творений и из обусловленной всем этим потребности обосновывать правила возникла герменевтическая наука. Такая наука есть учение о правилах экзегезы пись­менных памятников.
Последнее, определяя возможность общезначимой экзегезы на ос­нове анализа разумения, в конце концов достигает разрешения той самой совершенно всеобщей проблемы, с обсуждения которой мы всё нача­ли, — к анализу внутреннего опыта добавляется анализ разумения, а тот
240
и другой анализ дают в своей совокупности подтверждение того, что в науках о духе возможно общезначимое познание — в границах, задавае­мых тем способом, каким изначально даны нам психические факты. [
Сейчас же мне хотелось бы дать подтверждение столь закономер­ного хода на основе истории герменевтики. Как из потребности в глу­боком общезначимом разумении возникла филологическая виртуоз­ность, отсюда же — составление правил, подчинение их общей цели, конкретнее определяемой положением науки в такую-то эпоху, — пока, наконец, в анализе разумения не был обретен надежный исходный пункт для составления самих правил.1.
Искусное истолкование (upnveta) поэтов развилось в Греции из по­требностей школьного обучения. В эпоху просвещения тут — всюду, где только говорили по-гречески, — весьма любили остроумно-глубоко­мысленную игру в толкование и критику Гомера и других поэтов. Более твердое основание было создано софистами и школами риторов, когда истолкование пришло в соприкосновение с риторикой. Ибо в ритори­ке, примененной к красноречию, заключалось более общего свойства учение о писательской композиции. Аристотель, этот великий класси­фикатор и аналитик органического мира, государств и литературных созданий, — Аристотель в своей «Риторике» учил тому, как надо разла­гать на части целое литературного продукта, различать формы стиля, распознавать воздействие ритма, периода, метафоры6. В «Риторике к Александру» в еще более простом рядоположном виде содержатся по­нятийные определения действенных элементов речи, как-то: парабо­лы, энтимемы, сентенции, иронии, метафоры, антитезы. А аристоте­левская «Поэтика» во вполне явной форме предметом своим сделала внутреннюю и внешнюю форму поэзии и ее действенных элементов, выводимую из определения сущности и цели поэзии и ее видов.
Следующий важный шаг искусство интерпретации с его правилами сделало в александрийской филологии. Литературное наследие Греции было собрано в библиотеках, составлялись критически просмотренные тексты, а с помощью искусной системы критических знаков результаты критической работы особо отмечались. Вычленялись неподлинные
Аристотель, Риторика, кн. Ill (1403b 5 слл.).
Аристотель, Риторика к Александру, гл. 11 слл. (1430а 23 слл.).
16 — 6344241
тексты, составлялись предметные каталоги всего книжного хранения. Уже наличествовала филология как основанное на углубленном разу­мении языка искусство критического издания текстов, высшей крити­ки, истолкования и определения ценности — одно из последних, самых искусных творений греческого духа, для которого уже со времен Гоме­ра одним из самых мощных импульсов служила доставляющая ему ра­дость человеческая речь. Кроме того, александрийские филологи уже начали осознавать правила, содержавшиеся в их вдохновенной техни­ке. Аристарх8 уже сознательно действовал согласно принципу строгого и всеобъемлющего установления гомеровского языкового узуса, на чем и основывалось его объяснение, определение текста. Гиппарх с пол­ным сознанием дела основывал реальную интерпретацию на литера­турно-историческом исследовании, — так, он раскрыл источники «Феноменов» Арата и на их основании интерпретировал эту поэму8. Если же среди сохраненных традицией поэм Гесиода были выявлены неподлинные, из эпических поэм Гомера было исключено большое число стихов, а последняя песнь «Илиады» и — с еще большим едино­душием — последняя песнь «Одиссеи» были признаны более поздними текстами, то все это происходило вследствие виртуозного владения принципом аналогии, согласно которому устанавливался как бы канон языкового употребления, круга представлений, внутреннего взаимосо­гласия и эстетической ценности поэмы, и вычленялось все противоре­чащее такому канону. Ведь Зенодот10 и Аристарх пользовались подоб­ным нравственно-эстетическим каноном, что совершенно ясно вытекает из их обоснования своих атетез" — 6icc то шсрелб;, т.е. quid
Аристарх Самофракийский (ок. 220 — ок. 143 до н.э.), грамматик и лите­ратурный критик, исследователь Гомера, ок. 153 управляющий знаменитой библиотекой в Александрии.
Гиппарх (ок. 190-180 — 125 до н.э.), один из основоположников астроно­мии, создатель системы географических координат, критик и комментатор современника Платона Евдокса и автора астрономических поэм Арата.Зенодот (ок. 323 — 260 до н.э.), александрийский филолог, создал крити­ческие издания обеих гомеровских поэм, первый руководитель александ­рийской библиотеки.
Атетеза, букв, отказ в полагании — термин классического литературоведе­ния, «отвод» определенного смысла или толкования.
242
heroum vel deorum gravitatem minus decere videbatur1*. К тому же Ари­старх ссылался на Аристотеля.
Методичное сознание правильности интерпретации еще усилива­лось в александрийской филологии вследствие противостояния ее фи­лологии Пергама. Вот противоположность герменевтических направ­лений со всемирно-историческим значением! Ибо в христианской теологии она же выступила в новой ситуации, обусловив два великих исторических взгляда на поэтов и религиозных писателей.Кратес из Малла занес в пергамскую филологию принцип аллего­рической „интерпретации. Долговечность такого принципа истолкова­ния прежде всего основывалась на том, что он сглаживал противоре­чия между религиозными писаниями и очищенным взглядом на мир. Вот почему метод такой был равно необходим истолкователям Вед, Гомера, Библии, Корана, — искусство столь же неизбежное, сколь и бесполезное. Однако в основе этого метода в то же самое время лежал и глубокий взгляд на поэтическое и религиозное творчество. Гомер — это визионер, и противоречие между его глубокими воззрениями и чувственно грубыми представлениями можно объяснить, лишь пони­мая последние просто как средства поэтического изображения. Однако как только такое отношение начинали понимать как преднамеренное облачение духовного смысла образами, возникала аллегорическая ин­терпретация.2.
Если только я не ошибаюсь, та же самая противоположность только в изменившихся условиях, повторяется в борьбе александрийской и ап-тиохийской богословских школ. Было общее основание, — естественно, то, что Ветхий и Новый Завет соединены внутренней взаимосвязью пророчествования и осуществления. Такая взаимосвязь требовалась Новым Заветом с его пользованием предсказаниями и прообразами. Как только христианская церковь стала исходить из такого принципа, она оказалась в трудном положении в отношении к своим противни­кам, что касается истолкования Священного Писания. Перед лицом иудеев она нуждалась в аллегорическом истолковании, чтобы внести в
«Через неподобие», «что представлялось неподобающим для героев или богов» (лат.).
Кратес из Малла в Киликии (3-2 вв. до н.э.), современник Аристарха, ос­нователь Пергамской грамматической школы.243
Ветхий Завет теологию логоса; перед лицом гностиков надо было на­оборот противиться слишком далеко заходящему применению аллего­рического метода. Следуя по стопам Филона14, Юстин15 и Ириней по­пытались установить ограничительные правила пользования аллегори­ческим методом. Тертулиан в своей борьбе с иудеями и гностиками подхватывает метод Юстина и Иринея, однако, с другой стороны, раз­вивает правила лучшего, более плодотворного искусства истолкования, которым он, правда, не всегда бывал верен. В греческой церкви дошли до принципиального постижения этой противоположности. Антиохий-ская школа объясняла тексты лишь согласно грамматически-историче­ским принципам. Так, антиохиец Феодор в Песни Песней видел лишь эпиталаму. В Книге Иова он усматривал только поэтическую обработку исторической традиции. Он отвергал заголовки псалмов и в отноше­нии значительной части мессианистских пророчествований отрицал прямую их связь с Христом. Он не признавал двоякого смысла текстов и допускал лишь более высокую взаимосвязь между событиями. В про­тивоположность чему Филон, Климент и Ориген в самих текстах различали духовный и действительный смысл.
Для герменевтики же, которая возвышает искусство истолкования до научного сознания, новым шагом было то, что из всей этой борьбы вышли первые последовательные герменевтические теории, о каких только имеются у нас сведения. Уже согласно Филону существуют tcctvo-veg и vöuoi xfjt; aXkvffopiac,™, применяемые в Ветхом Завете, знание кото-
Филон Александрийский (21 или 28 до н.э. — 41 или 49 н.э.), известней­ший иудейско-греческий мыслитель, религиозно-философский аллегори­ческий толкователь Торы и Платона.
Иустин Философ, Иустин Мученик (ок. 100 — ок. 165), ранний апологет христианства в античной культуре.Ириней, еп. Лионский (2 в. н.э.), ранний отец Церкви, борец против ересей.Тертуллиан, Квинт Септимий Флоренс (ок. 160 — ок. 240), первый запад­ный отец Церкви, блестящий апологет христианства с солидной обще­культурной и философской (стоицизм) базой.Климент Александрийский (ок. 140 — ок. 220), александрийский фило­соф-мистик и христианский писатель. Климент и его ученик Ориген свои­ми разработками заложили основу почти всего последующего христи­анского богословия.
Ориген (ок. 185 — 254), разносторонний христианский писатель алек­сандрийской герменевтической школы. 20 «Каноны и законы аллегории», (грсч.).
244
рых и должно полагаться в основу его интерпретации. Ориген в 4-й книге своего сочинения Flepi ctp%6}V и Августин в 3-й книге De doctrina Christiana" и основали на этом свою взаимосвязно изложенную герменев­тическую теорию. Против таковой выступали два, к сожалению, утра­ченные сочинения антиохийской школы, — Диодор Tu; Stowpopoc Betopicu; Kai ctM-tr/opia*;23, и Феодор De allegoria et historia contra Origenem

Оцените статью
Добавить комментарий