Современники часто не понимают своих писателей или не осознают их истинного места в литературе, предоставляя будущему давать оценки, определять вклад — страница 19

Русское Устье, которое сорок с лишним лет назад "свезли в один табор и, чтоб не травить память историей, недолго думавши, нарекли его Полярным", сейчас наконец стало называться собственным именем. Но многого уже не вернуть, ибо приближение "к общей для всех норме", которое упорно проводилось, стирало самобытные черты: "Норма есть норма, она умеряет и краски, и звуки, и все остальное. Единый стиль жизни — то же самое, что единый фрунт… Он благоденствует стилю, но обедняет жизнь".И вот в противовес этому "фрунту" писатель воссоздает неповторимый колорит как самих низовий Индигирки, так и характер, строй души, своего рода эстетику русскоустьинцев. Он привлекает большое число исторических материалов: заметки барона Майделя, исследования Ф. Врангеля, "Записки о Сибири" М. Геденштрома, труд А. Н. Афанасьева "Поэтические воззрения славян на природу" и т. д. Он основывается и на личных встречах, наблюдениях — и размышляет о непростительной нашей беспамятности, подчеркивая, что "время безжалостно и чутко подхватывает и совершает те действия, к которым склонны жившие в нем". Останавливается на том, почему русскоустьинец, несмотря ни на что, "верит в свою исключительность", "знает цену и себе, и своему языку, свычаям и обычаям". С иронией относясь к массовым экспедициям на Север, В. Распутин говорит о каждом исконном жителе Севера, будь то охотники Караченцев и Черемкин или супруги Ковалевы, работник рыбоохраны Лещенко или влюбленный в родной язык Егор Семенович Чикачев, стараясь показать небанальность, непошлость жизни этих людей; разделяешь с ним радость узнавания новых слов, стремишься к новым встречам — и принимаешь как свою тревогу писателя: "Неужели и это быльём порастет?"Особое внимание В. Распутин уделяет языку, призывая: "Послушаем еще русскоустьинца, пока не умолк он. Так не хочется расставаться с его речью" — и приводя десятки и десятки замечательных слов, поясняя их, любуясь ими.Распутин рассказал об истории Русского Устья, об особенностях тех мест, о людях, о творимых там делах, далеко не всегда справедливых и добрых (например: во времена насильной коллективизации и раскулачивания людей даже с Севера "куда-то отправляли, рассуждая правильно: важно вырвать из родной обстановки, а там хоть где, хоть у Черного моря зачахнет"). Рассказав обо всем этом, писатель создал живописный, объемный социальный портрет русскоустьинца, не только показал его нам, но и привлек к нему наше внимание, наши мысли, заставил еще раз всерьез задуматься о делах рук наших, о том, какая это сила — память, национальная культура, и, соответственно, как мы лишаемся этой силы, когда не противимся разрушению, когда не пытаемся сохранить традиции. Не случайно ведь и заканчивается очерк на неспокойной ноте: "И если б поднять из-под покосившихся крестов русскоустьинскую рать да спросить их, потомков поморов и мужиков: для чего три века с лишним кряду обустраивали и крепили вы крепости жизни, если ничего теперь после вас, кроме заброшенных погостов, не осталось? И что бы ответили они? Что никто не живет для себя, а только продолжает подготовление жизни для других… Или сказали бы, что они пустили крепкие корни, труды свои свершили сполна, — и разве не мы взросли на этих корнях? Или с укором бы кивнули на Индигирку в сторону океана: чьи это берега, нешто не российские?"По выражению писателя, мы сейчас "словом доискиваемся до слова. А если делом до дела? Чего проще и крепче!"Можно только согласиться с этим, как и с тем, что "есть, оказывается, в любой природе соки для полноценной жизни. Была бы природа". И еще раз при этом обратить внимание на нерасторжимость для Распутина природы как таковой и человека, который не обретет внутренней гармонии до тех пор, пока он не найдет общего языка с природой — не просто договорно-общего, но уважительного."Сибирь, Сибирь…", как почти и все у Распутина, звучит несколько трагичней, нежели просто этнографический труд, каковым он, в числе прочего, безусловно, является. Но — в числе прочего, ибо здесь, на мой взгляд, еще раз проявилось именно трагедийное мирочувствование писателя, неразрывно, воедино связанное с присущим ему пафосом защиты, утверждения. Дотошно исследуя болевую точку, он не останавливается на выявлении причин и уж тем более — на простой констатации факта, не обрамляет его надрывными причитаниями, патетическими словами и риторическими вопросами. Это ему чуждо. Он старается найти и лекарство, и противоядие, новые пути, найти и указать. И тут уж, кажется, принципиальной разницы между художественностью и публицистичностью для него нет — есть творчество как самовыражение. Да, считает он, творчество — "это, разумеется, личностный акт, никто у нас этого не отнимает, но для того чтобы он состоялся, чтобы он не носил случайный характер, должна быть общественная направленность творчества. Говорить ради себя художнику не пристало… В своей работе мы исходим из воспитательных и духовных целей, которые могли бы иметь более или менее обширное воздействие. Художника можно сравнить с проводником, указывающим не приблизительные, а правильные пути. Это уж дело публики — следовать или не следовать им, но художнику неплохо бы знать их безошибочно".Да, в этих словах, как, впрочем, и во многих статьях Распутина, явно — учительство, в какой-то мере даже назидание, и оно оправданно, ибо назначение писателя, в конечном счете, — учить: человека — расти, душу — совершенствоваться. И поиски верных путей — нравственная обязанность учителя перед теми, кого он учит. Вот эти именно понятия — долг, обязанность, ответственность — являются ключевыми и для позиции Распутина как личности, и для его публицистики, в частности. Поэтому, размышляет ли он об экологии природы, экологии души, экологии речи — делает он это, не просто детально все осмыслив и выверив, но и в надежде, что найдет собеседника, тоже идущего по жизни с открытыми глазами и видящего, что "природа сама по себе всегда нравственна, безнравственной ее может сделать лишь человек", что "в иерархии детских и юношеских целей ныне, к сожалению, на одном из первых мест стоят развлечения и вещи" и что, наконец, "владеющий настоящим — не значит владеющий всем, прошлым и будущим", ибо как бы там ни было, о чем бы мы ни спорили и какие бы пути ни предлагали, но все же "есть вещи, которые при любых обстоятельствах и разногласиях надо бы сохранить в постоянном значении — как метр или килограмм".Он ищет такого собеседника в нас нынешних, и если уж набирается мужества, чтобы сказать, что "мы — самая беспамятная страна", то, прежде чем пойти на поводу у первого же возникшего чувства — обиды и едва ль не отторжения этой мысли, — давайте и мы найдем в себе смелость задуматься: ведь из чего-то эта мысль произросла, ведь и самому Распутину, надо думать, нелегко было облечь ее именно в такие слова — звучащие как выстрел в упор. А за доказательствами далеко ходить не надо. Если в вашем городе не снесли еще исторический дом либо другой памятник, или не загубили близлежащие лес и речку, или не вышвырнули на свалку книги лишь потому, что они "старые", то откройте любую газету: там таких фактов, увы, предостаточно. Отсюда, из убежденности, что "ничего утешительного впредь при продолжающемся беспамятстве и обирании своей родины ожидать нельзя", логически вытекают почти все последние выступления Распутина в печати. Пафос их — сохранить национальную культуру, воспитать активную личность, противостоять психозу потребительства, пробудить гордость за многовековую историю, за свое Отечество… В системе его нравственных координат патриотизм — "это не право, а обязанность".Что ж, за добросовестное исполнение этой обязанности писателю уже немало досталось. Но факты, как бы к ним ни относились, остаются фактами и требуют к себе внимания: ущерб Байкалу, по свидетельству члена-корреспондента АН СССР Г. Галазия, почти в 200 раз превышает стоимость целлюлозы; частота мутаций (т. е. генетически опасных отклонений) даже у божьей коровки, обследованной профессором Воронцовым близ озера, в 70 раз (!) больше, чем у обычной; леса вырубаются нещадно, причем 40% сырья пропадает; родственные узы распадаются; интерес к чтению у молодежи катастрофически снижается…Не раз мы уже убеждались в том, что поднимаемые Валентином Распутиным вопросы требуют не разового, а постоянного осмысления. И когда я говорил об "остаточной боли", перешедшей из "Прошения с Матёрой" и "Последнего срока" в публицистику, то имел в виду и его постоянство. Ведь почти все герои его повестей — из реальной жизни: и затопленная родная деревня Аталанка, ставшая прообразом Матёры, и Андрей Гуськов из "Живи и помни" ("Я помню, как недалеко от нашей деревни, в годы моего детства, обнаружили дезертира…"), и Иван Петрович из "Пожара" ("Его и искать не пришлось, это мой сосед по деревне Иван Егорович Слободчиков"), и старуха Анна… Нынешние публицистические размышления писателя о добре и зле, о душе, об экологии видятся мне естественным продолжением вопросов, томящих его героев. Это относится и к очерку "Вниз и вверх по течению", и к теперешним статьям. Везде — в разной форме, но везде — об одном: о том, что автор считает самым важным. О земле родины, о нас, о нашем настоящем и будущем — забота писателя Валентина Распутина, остро чувствующего, насколько важно сейчас не дать поколебаться этическим критериям, насколько необходимо именно сейчас поддерживать нравственный идеал.ЗАКЛЮЧЕНИЕЧитая произведения Валентина Распутина, мы еще раз познакомились с его творческим и, отчасти, жизненным путем — от рождения до сегодняшних дней, когда его книги, изданные миллионными тиражами, читаются и перечитываются современниками, сообщая заряд высокой духовности и требуя ответного труда души. Мысленные проповеди его героинь очищают нас, вдохновляют, и главное — побуждают взглянуть на себя строже, пристальней, совершить путешествие в глубь души. Занимаясь общественной деятельностью, публицистикой, Распутин остается в нашем представлении одним из лучших, ведущих современных прозаиков; его повести и рассказы оказывают огромное влияние на читателя, формируя и утверждая в нем лучшие человеческие качества: крепость духа, доброту, сострадание, любовь к родной земле и ее святыням, милосердие. "Если прочтешь что-либо, то из прочитанного усвой себе главную мысль. Так поступаю и я: из того, что я прочел, я непременно что-нибудь отмечу", — рекомендует римский философ Сенека. Взяв в руки книгу Распутина, вспомните об этом полезном совете, и вы увидите, что отмеченного будет немало, едва ль не на каждой странице. Если вы это выпишете, это будет не зряшный труд, он окупится сторицей: вы станете мудрее, научитесь смотреть на мир иными глазами и видеть в "см то, что по каким-то причинам оставалось сокрытым от взора.
Творчество Валентина Распутина — явление в мировой литературе, и, как всякое явление, оно единственно, уникально. Критики и философы, занимающиеся проблемами словесности, этики и эстетики, не раз еще будут обращаться к его произведениям, приводить примеры, изучать концепции, развивать мысли писателя. Но главное, конечно, — сами произведения. Не пройдите мимо них, снимите с полки, спросите в библиотеке — и читайте медленно, не торопясь, с раздумьями. Так, как книги его заслуживают. Писатель создавал их для нас. Только что мы перечитали повести и рассказы, статьи и очерки Валентина Распутина вместе. Но чтение — процесс индивидуальный, интимный. И, как говорит сам писатель, "чтение — это работа… Читатель сам должен участвовать в событиях, иметь к ним свое отношение и даже место в них, чувствовать прилив крови от движения". Успехов вам в чтении. И всем нам — новых книг Валентина Распутина.

Оцените статью
Добавить комментарий